Последний снег
Шрифт:
Говорил он, обращаясь к Ваське. Пилот, вроде заробевший при виде Настеньки, вовсе растерялся.
— Говорят, плохо летаете! — наслаждаясь, пояснил директор.
— Что значит — плохо? — спросил Васька, видимо не допускавший, что его могут назвать никудышным летчиком.
— Гусей давите, — сказал директор.
Упоминание о гусе, только что съеденном в братской трапезе, вернуло Ваське-летуну спокойствие.
— По правилам госавтоинспекции, товарищ, — сказал он. — За гуся полагается штраф до десяти рублей…
— Штраф уже уплачен, — сказал я.
Заметил, как Настя поднесла к лицу руку — она беззвучно
— Будете что читать?
— Если найдется, «Корабль дураков» — ответил я.
Директора это насторожило. Он надел капроновую шляпу, нарочито громко топая, показывая, что он здесь хозяин, вышел. А я почувствовал: пока я провожал директора взглядом, потом недолго листал журнал, рядом что-то произошло. Точно — Васька-летун встретился глазами с Настей, стоял, неузнаваемо кроткий и нежный.
И прилетел Васька Крапивин свататься. Нет, не сразу — до того совершал чуть ли не по рейсу в день. Возил утренние выпуски газет, вечерние; завалил лучшими сигаретами, пастами для бритья, лосьонами — огуречным и маковым. Раз даже мороженое доставил и — никто не понял, зачем — модные подтяжки. Может, намекал Васька: мол, перестану летать, понадобятся! Читал он много; прилетал, сразу — в библиотеку, пропадал часа два, выбирал книгу, выходил смиренный, божественно-небесный, садился в аэроплан, улетал. Мы смотрели, как Васькин летательный аппарат стрекозой взмывает в небо, входя в крутой вираж, на полных оборотах проносится над шиферной крышей избы-читальни, вздыхали.
Тихими вздохами наполнялась вся долина. В сизой предвечерней дымке ржали кони, бродили смутные тени. Курились над рекой легкие пары, и временами, удивляя нас, сеялся из ясного неба невидимый теплый дождик. Был месяц май. Были округлые холмы вдоль спрятанной в зеленых ложбинах реки — будто спины женщин, которые, припав губами к воде, утоляют жажду. Все это — вздохи и шорохи ночей, майская иносказательность холмов — предвещало скорую перемену.
И прилетел Васька!
Знали мы: сватовства в обычном смысле не будет. Как сообщил дядя Юсуп, мать Настеньки — против Васьки, за директора овощной фабрики. Отец, некогда служивший шофером в дипломатической миссии, — ни за кого. Брат Насти, Шурка — за Ваську, второй брат Павел — за директора. Так что соотношение сил было не в пользу Васьки.
— Воровать невеста, а то пропал, — сказал дядя Юсуп, и его морщинистые, впалые щеки порозовели. — Сам воровал, на коне скакал, за мной скакали, стреляли… — молодея от воспоминаний, распрямляя увядшую грудь, дядя Юсуп подмигивал нам, разжигал Ваську. — Догнали меня, конь споткнулся, хромой стал, но я Гульсум не уронил… Бить хотели, а Гульсум говорит: «Я его жена…» Конь скакал, стреляли, она жена стала. Как было раньше, понял?..
Васька слушал, кивал, посматривал наружу — ждал сумерек. Был он в сером в полосочку пиджаке, чуть расклешенных по последней моде брюках. В белой рубашке.
— Эх, где мои семнадцать лет? — вздохнул Сандро-Фанера.
Смеркалось, густели внизу, в селе, тени. Васька встал, подойдя к порогу, бледнея, сказал:
— Ну вот что… Пошел я.
Как бы благословляя сам себя, слабо махнул рукой, повернулся и зашагал. В селе загорались огни, кто-то наяривал на тальянке.
Захотелось ночной тишины, речной прохлады. И двинулись
мы гуськом к Васькиному аэроплану. Расселись на берегу. Кто-то разделся, бултыхнулся в реку, застонал от блаженства. Я сидел, глядел на черную воду, думал, и частило, радуясь неизвестно чему, сердце. Всходила луна.Решив искупаться, я начал стаскивать затвердевшую от пота рубаху, не успел — позади крикнули:
— Ваську бью-ут!..
Я резко вскочил, рубаха на спине треснула; не совсем еще веря услышанному, я сначала спросил самого себя: «Ваську бьют?», потом громко, с подлаиванием заорал:
— Ваську бью-у-ут!..
Побежал в сторону села. Двое или трое обогнали меня у крайних домов нагишом, в прилипших к коленям трусах. Я отставал в своих тяжелых сапогах, но продолжал бежать к фонарям напротив избы-читальни: там что-то перемещалось, сходилось и расходилось, столбом стояла пыль.
Опоздал я. Куражился один Сандро-Фанера. Двое гонялись за ним, ловили; Сандро выскальзывал из объятий, как намыленный, кидался в темень, белыми от гнева глазами отыскивая обидчиков Васьки-летуна. А их след простыл.
Сам Васька, сидя на бревнах, тихо, умиротворенно улыбался. Лежал на коленях оторванный рукав недавно прекрасного пиджака. Спокойным жестом усадив меня рядом, обнял, сказал:
— Можешь поздравить. Вот не знал, что втрескаюсь, как обыкновенный дурак! — и крикнул: — Сандро!.. Меня уже не бьют, Сандро!..
Сандро-Фанера недоверчиво всмотрелся в него, узнал и проговорил с обидой:
— Чего же с собой телохранителя не взял? Каждый день, что ли, сватаешься?..
— Погоди, еще все впереди, — загадочно пообещал Васька-летун. Он, видимо, предчувствовал еще одно приключение.
— Ты, наверно, писать об этом будешь, а? — сказал он, когда мы поднимались в гору. — Не сразу, ладно… Вот женюсь, остепенюсь. Начну на дальних авиалиниях летать — ребята зовут, — тогда валяй!.. Знаешь, нам, летунам, без любимого человека, который на земле ждет, просто нельзя… Ты что, не слушаешь, что ли, скучно?..
Я слушал его, но плохо — вспомнил вдруг, что на новой рабочей площадке, километрах в двух, забыл сейсмограф, вспомнил и похолодел: кроме сейсмографа, — подумаешь, пролежал бы до утра, — забыл там пакет с детонаторами. Набредут еще мальчишки…
Сказав об этом Ваське, я кинулся вправо по склону, по песку, по сухой короткой траве, по камням. Бежал, падал; высоко забрался, сделалось ветрено, от этого тихо и одиноко, появилась странная глухота. Наконец-то: воронки от взрывов, пепельно-серый, застывший в лунной мертвенности участок. Жутко… Туда бросился — сюда. Внезапно в глубокой, тоже неживой долине раз-два стукнуло, чихнув, взревел мотор. Не чудится ли?
Я нашел пакет и сейсмограф, стал спускаться вниз, а рокот аэроплана нарастал, будто летел он мне навстречу. Я до рези в глазах всматривался в небо — увы! — никаких летающих предметов. Только пройдя полпути, я разглядел самолет — не летел он вовсе, а катил, поднимая пыль, по дороге в райцентр.
— …Не дай бог, попадет в ГАИ, — услышал я, подбегая к времянке.
— Что такое?
— Что, что? — вскинулся Колька Шустов. — Задний мост я у свово козла снял, вот что! А то бы повез… — Нацелив ухо на далекий, замирающий рокот, пояснил: — То ли язва, то ли аппендикс… У одного тут, из села. Помирал… Ну, и повез Васька в райбольницу.