Чтение онлайн

Получив нужные уточнения своих прав и обязанностей, Брянцев, на этот раз воспользовался казенным словечком «Слушаюсь!»

— Иди, старина, а Масленникова я пришлю.

Появившись в своем кабинете, Брянцев первым делом распахнул окно. Май в этом году выдался жарким, и столбик термометра неизменно полз к середине дня к тридцати. Потом сел за стол и задумался.

Поручение оказалось не из приятных. Но он приучил себя выискивать во всяких неприятностях что-то приятное, положительное. Было нечто такое и в теперешней непростой ситуации. Во-первых, ему все-таки удалось избежать причастности и, значит, ответственности за принятие

весьма и весьма сомнительного в правовом отношении этого самого параллельного дознания, а во-вторых, — это тезка, Сережа Масленников. Если бы Брянцеву позволено было выбирать помощника, он бы выбрал его, Масленникова. А тут такая удача: начальник распорядился…

После того, как Федя Устинов обнаружил раздавленные золотые часики с гравировкой «Леночке от Павла», всякие сомнения о якобы корыстной мотивировке убийства Пустаевой у Брянцева отпали. Взломанные дверцы были скорее всего симуляцией ограбления. Настоящая мотивировка преступления лежала где-то в сфере профессиональной деятельности Пустаевой, — опять подумалось ему.

Как это сказал главврач медкомбината, припомнил Брянцев: «Всегда боялся, что она плохо кончит…» Почему он так сказал? И что за человек сам главврач?

Он потянулся к телефону и набрал номер Ульянова. Тот же откликнулся сразу: «Слушаю…»

— Даниил Федорович, как врач, вы, конечно, главврачей больниц, поликлиник, медкомбинатов, наверняка, знаете.

— Кто вас интересует, Сергей Иванович?

— Главврач комбината, в котором работала Пустаева.

— Так это же заслуженный врач России Игнат Тарасович Мельников.

— Что он за человек?

— Отличный специалист-терапевт. Имеет научные труды…

Брянцев улыбнулся, он понимал, что для Ульянова ценность человека, его достоинство определялись прежде всего его профессиональными качествами, и потому прерван его:

— Меня интересуют его просто человеческие качества: какой он?

Ульянов сначала неопределенно хмыкнул, но тут же нашелся:

— Хороший, Сергей Иванович. Вы знаете, среди нашего брата немало очерствевших, я даже сказал бы, бездушных людей, просто чиновников в белых халатах. А Игнат Тарасович до седых волос сохранил в себе человеколюбие, сострадание к чужому горю, юношеское отношение к доброте и правде. И кроме того, он мой личный друг, и я просто горжусь этим.

Брянцев положил трубку. После этого разговора слова главврача о Пустаевой приобретали зловещее значение. Почему он все-таки ждал ее «плохого» конца?

И тут Брянцеву пришла в голову новая мысль, и он опять потянулся к телефону. В трубке ныли длинные гудки, но он терпеливо ждал, — ему было отлично известно, что Макар Трофимович — городской прокурор — не любит отвечать сразу, всегда делал выдержку, чтобы все знали, какой он занятой человек. «А зачем? Всем и так известно, что у прокурора хлеб не сладкий. Но все-таки держит, подчеркивает. И если разобраться — не виноват, потому что он — продукт системы. Раньше привык тянуться перед партийными заправилами, теперь тянется перед теми, кто считает себя выше закона, кто прямо говорит — мы и есть закон…»

Наконец в трубке раздался хрипловатый голос:

— Слушаю.

— Это Брянцев тебя беспокоит, Макар Трофимович.

Они были старыми приятелями. В былые годы не одно безнадежное дело вместе распутывали и сохранили взаимоуважение до сих пор. Великая эта вещь — соратник в таком труде, почти как фронтовой однополчанин. И Брянцев

почувствовал, как вдруг изменился голос прокурора:

— Ты еще жив, значит? А не звонишь, не заходишь…

— Живой, — ответил Брянцев. — А беспокою я тебя вот по какому поводу. Помнишь ли ты случай, когда возбуждалось бы дело против врачей?

— За тридцать лет моей службы таких дел было два, и оба мы проиграли. Есть у них, у медиков, такое понятие: «врачебная этика». Вреднейшая, скажу тебе, штука, но неистребимая. Врач всегда будет оправдывать другого врача. В своем кругу у них — это одно, а для нас, не посвященных, ни слова в укор виновнику. А ты чего это медицинской темой заинтересовался? Уж не в связи ли с убийством Пустаевой? Там мой Бубнов усматривает корыстные мотивы.

— Твой Бубнов, Макар, самонадеянный мальчишка. Ты смотри за ним в оба да одергивай.

— И не подумаю, — холодно ответил прокурор. — Хочешь, чтобы он меня старорежимным, застойным партократом ославил? Нет, такое я принять не могу. А вот сроками выполнения следственных действий баловать не буду. Положено — укладывайся. Не можешь — проси замены. Сам. Вот как с Бубновым надо.

— Тебе виднее.

Разговор оборвался, но дал пищу Брянцеву для новых раздумий. Он уяснил себе одно: если бы Пустаева по халатности или по другим причинам загубила бы человека, то родственники погибшего достойного воздания ей законным путем никогда не добились бы. У них оставался единственный путь расплаты — самосуд. А это, безусловно, кое о чем говорило.

Его прервал осторожный стук в дверь, и в кабинете очутился ладно скроенный лейтенант с открытым, веселым лицом.

Это был Масленников.

На мгновение Брянцев залюбовался им, а в следующее решил раз и навсегда покончить с условностями субординации, ведь им предстоял не строевой смотр, а серьезное дело. Он указал на стул у своего стола и сказал:

— Садись, тезка. Зови меня просто Сергей Иванович. Отныне мы с тобой товарищи по работе.

И Брянцев стал пересказывать все, что было уже известно по «делу Пустаевой». Не скрыл он и обстоятельств возникновения «параллельного дознания».

Когда же он кончил, Масленников, торопясь, возразил:

— Но ведь все это «параллельное дознание», Сергей Иванович, незаконно.

Брянцев улыбнулся.

— Правильно говоришь, тезка. Ты даже обязан был так сказать. И все-таки я согласился вести его, это дознание. Почему? Потому что убежден: Бубнов, скажем так, по неопытности, и добавим — из тщеславного самомнения, — загубит дело. Менять его не решаются из-за каких-то политических соображений, и убийца останется безнаказанным. В этом убеждены все и областное начальство тоже. Но принять законное решение не хотят. А для кого выгодно, чтобы в соответствии с законом дело Пустаевой вел Бубнов?

— Для убийцы, конечно, — мрачно ответил Масленников.

— Вот именно. Начальство в политические игры играет, не хочет обидеть «своего», а преступник, между тем, торжествует. Ему такая законность — на руку. Поэтому я и согласился на беззаконие, чтобы торжествовал закон. Теперь дело за тобой.

Масленников выдержал паузу и решился:

— Я с вами, Сергей Иванович. Преступник должен быть наказан.

— Правильно, Сережа. А теперь поговорим о деле.

Вдвоем они стали намечать план оперативно-розыскных действий. На это у них ушло более часа. Когда все было закончено, Брянцев сказал: