Последний самурай
Шрифт:
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «КОСТИ В ЗЕМЛЕ». Ссылка и унижение
Смерть, воскрешение и ссылка
Услышав громкий всплеск, остальные члены группы поспешили на нос лодки и поняли, что Сайго и Гэссё бросились в море. Чтобы поскорее остановить лодку, Сакагути разрубил на части парус, и команда начала грести к тому месту, где, как им казалось, Сайго и Гэссё прыгнули за борт. Хирано, Сакагути и Дзюсукэ, все трое, нырнули в воду и вскоре нашли Сайго и Гэссё, по-прежнему сцепленных мертвой хваткой. Их тела, окоченевшие от переохлаждения, было невозможно разнять. Команда направила лодку к ближайшему берегу, где был разведен костер, чтобы согреть тела. Оба мужчины закашлялись водой, и Сайго наконец начал дышать, слабо, но ровно. Вернуть к жизни Гэссё так и не удалось. Команда перенесла Сайго, находившегося в полубессознательном состоянии от переохлаждения, и тело Гэссё обратно в лодку, после чего направилась на веслах обратно в Кагосима.
Сацума и острова Амами
[названия
Утро 16/11 Сайго провел в маленькой хижине на берегу залива Кагосима, пока его семья не прислала за ним паланкин. Он бредил на протяжении трех дней, постоянно выкрикивая имя своего погибшего товарища. Прошло около месяца, прежде чем его слух и подвижность окончательно восстановились. Когда к Сайго вернулось сознание, его первыми словами были слова сожаления. Из уважения к монашескому сану Гэссе он, вместо того чтобы обнажить свой меч, согласился утопиться. В результате он потерпел полную неудачу. Он не только остался жив, но и опозорил себя тем, что пытался совершить самоубийство «как женщина». Преисполненный решимости выполнить клятву, данную Гэссё, он попросил дать ему меч. Члены семьи отговорили Сайго, задав вопрос, который сформировал всю его оставшуюся жизнь: было ли его спасение чистой случайностью? Нет, настаивали они. Сайго остался в живых, потому что такова была воля небес. Сайго не исполнил до конца свои обязанности самурая; его задача еще не была выполнена. Эти аргументы остановили руку Сайго, но заставили его задуматься над важным вопросом. В чем заключалась его невыполненная миссия?
Неудавшееся самоубийство Сайго сделало более упорным и осмысленным его поиск высшего проявления лояльности. Он много лет говорил о своей готовности умереть за правое дело. Если его спасение было не случайным, то, значит, существует еще более благородное дело. Поиск Сайго этой высшей причины определил дальнейший ход японской истории. Однако в 1858 году перед Сайго стояла еще более настоятельная проблема, заключавшаяся в том, что он по-прежнему был разыскиваемым человеком. Полиция сёгуната проследила за ним до Кагосима и уже начала вести поиски его и Гэссё в городе. Полицейские допросили Хирано и Дзюсукэ и взяли последнего под стражу. Как и раньше, княжество не имело особого желания защищать Сайго, но в то же время не хотело его выдавать. Чиновники княжества объявили о том, что Сайго и Гэссё утонули.
Они предъявили в качестве доказательства труп Гэссё и сказали, что тело Сайго наши не удалось. Инспектора сёгуната отнеслись к этому заявлению с подозрением, но в конечном итоге были вынуждены им удовольствоваться.
Чтобы подкрепить свой обман, чиновники княжества решили отправить Сайго в ссылку на Амамиосима, маленький островок, расположенный примерно в 250 милях к юго-востоку от города Кагосима. Поскольку Сайго не был преступником, он мог сохранить свое жалованье, но при этом не имел права возвращаться в Кагосима без разрешения властей. Чтобы скрыть факт его спасения, Сайго приказали сменить имя; в результате он стал называться Сайго Сансукэ, но в то же время взял себе неофициальное имя Кикути Гэнго, в честь своего предка-лоялиста. Сайго был физически жив, но официально мертв. Княжество было настолько озабочено тем, чтобы скрыть факт его выживания, что приказало подготовить труп казненного преступника, чтобы в случае возвращения агентов сеіуната представить его в качестве тела Сайго.
Восстановившись после переохлаждения, Сайго покинул Кагосима в конце 12/1858. Его корабль сделал остановку в порту Ямагава, расположенном у входа в залив Кагосима, прежде чем в начале 1/1859 отплыть на Амамиосима. 11/1/1859 Сайго прибыл в Надзё, главный город Амамиосима. После короткого совещания с местным управляющим он перебрался в деревушку Тацуто, где ему пришлось провести последующие три года.
Хотя Амамиосима находился всего лишь в двухстах милях от основной части Сацума, >то был совершенно другой мир. Благодаря омывающим острова Амами южным океанским течениям здесь было заметно теплее, чем на главных японских островах. Зимой здесь не бывает морозов, что благоприятствует росту таких тропических растений, как бананы и алоэ. Остров отличался причудливой топографией, с высокими, покрытыми густой растительностью горами и глубокими, живописными бухтами. Береговая линия залива Тацуго, как и большая часть побережья Амамиосима, была сильно изрезана; местами берег поворачивал так резко, что было трудно отличить острова от полуостровов. Берега залива были покрыты густым лесом, который резко уступал место отвесным скалам и узким полоскам пляжа. Эта земля плохо подходила для сельского хозяйства, но представляла собой сказочные охотничьи угодья. Сайго с любовью писал об удаленных уголках в горах, где он подолгу любовался проплывающими по небу облаками.
Политически острова Амами являлись самой южной точкой Японской империи. Острова оставались независимыми до шестнадцатого века, когда царство Рюкю вторглось и завоевало архипелаг. В 1609 году княжество Сацума захватило острова Амами в ходе завоевания Рюкю. После того как правитель Рюкю был взят в заложники, Сацума восстановило большую часть автономии царства. Независимость Рюкю, или по меньшей мере видимость независимости, облегчала ведение торговли с Китаем. Однако острова Амами не получили такой автономии. Они стали частью территории Сацума, и их жители были вынуждены платить налоги в казну княжества.
Амамиосима и Тацуго
[названия на карте, сверху вниз, слева направо] — Кадо; Тацуго; залив Касари; Кобама; залив Тацуго; Надзё; Амамиосима
Хотя политически острова Амами являлись территорией Сацума, в культурном отношении они были частью Рюкю. Острова Амами и Окинава имели много общих религиозных и социальных обычаев, и их захват княжеством Сацума почти никак не повлиял на культуру Амами. Кроме сбора налогов, правительство княжества не проявляло особого интереса
к островам и направило сюда лишь горсточку чиновников для управления гражданскими делами. Местные жители по большей части сами осуществляли управление на островах, и княжество не прилагало особых усилий, чтобы изменить бытующие здесь культурные и социальные обычаи. Синтоизм и буддизм, основные религиозные традиции главных японских островов, на островах Амами были почти неизвестны вплоть до двадцатого века. Таким образом, хотя технически острова являлись частью Японии, многие местные обычаи казались шокирующими для любого выходца с главных островов. Островитяне хоронили своих мертвых, но через три года обычно эксгумировали останки, тщательно их отмывали и складывали кости в общих пещерах. Схожая практика перезахоронения существовала и в Японии эпохи неолита, но на главных островах она исчезла много веков назад. Главными религиозными фигурами на островах Амами были норо — официальные деревенские жрицы. Как и на Окинава, норо владели четко разграниченными территориями и получали безвозмездно земляные наделы для проведения своих религиозных обрядов, посвященных местным божествам. Семьи важных жриц норо формировали наследственную элиту; самыми могущественными мужчинами на островах обычно были их сыновья, братья или племянники.Многие обычаи, считавшиеся утонченными на Амами, казались отталкивающими для людей из Сацума.
Местные женщины украшали руки сложными татуировками, отражающими их социальный статус. Женщины татуировали правую руку в двенадцать-тринадцать лет, по достижении брачного возраста, а левуто после того, как они выходили замуж. Первая татуировка означала целомудрие, и без украшенной правой руки девушка не годилась для замужества. Татуировка на левой руке, напротив, символизировала повиновение женщины своему мужу. Этот символизм был чужд и непонятен выходцам с главных островов, где татуировки ассоциировались с криминальным поведением и вульгарностью. Сайго нашел татуировки отталкивающими, и он высмеивал местные обычаи в письме, адресованном Оку-бо и Сайсё Ацуси. «Молодые женщины на острове настоящие красавицы, — писал он с сарказмом, — но в отличие от женщин из Киото и Осака они украшают лица толстым слоем грязной золы и разрисовывают тыльные стороны своих рук».
Кроме этих культурных различий, Сайго больше всего был поражен бедностью местных жителей и деспотичным правлением. «Больно смотреть, до какого предела дошла здесь тирания, — писал он в своем первом письме с острова. — Повседневная жизнь островитян кажется просто невыносимой. С ними обращаются хуже, чем с айнами на Эдзо [после 1868 года — Хоккайдо]. Я был поражен тяжестью их существования: я не мог себе представить, что можно жить в таких условиях». Сайго был не первым выходцем с главных островов, которого неприятно поразила царившая здесь нищета. В 1777 году Токуно Цусё, чиновник из Сацума, направленный сюда для подъема земледелия, докладывал об ужасных условиях жизни местных обитателей: «На всем ост-рове нет дома, где бы я согласился хотя бы присесть и вымыть ноги. Люди постоянно беспокоятся о том, что они будут есть на следующий день, и употребляют в пищу найденные на берегу водоросли. Им даже нечем бывает смочить себе горло… Сегодня я внезапно понял, какой глубины могут достигать человеческие страдания. У меня на сердце так тяжело, что я едва могу ходить». Правление Сацума на Амамиосима было таким жестоким, что островитяне вспоминали о нем даже в 1950-х.
Ужасающая бедность Амамиосима имела под собой одну главную причину — сахарный тростник. Эта культура, появившаяся на Амамиосима в 1690 году, изначально выращивалась для местного потребления, и тростник употребляли в пищу как фрукт, вместо того чтобы получать из него сахар. Только в 1746 году правительство Сацума осознало огромный экономический потенциал сахара — осознание, которое резко изменило значение острова. Для выращивания риса острова Амами были почти бесполезны. Местный рис считался низкокачественным, и на рынке Осака за него нельзя было получить приличную цену. Но с сахаром все было по-другому. Благодаря теплому климату острова Амами были идеальным местом для выращивания сахарного тростника, а сахар пользовался в Осака высоким спросом. Чтобы увеличить доход, княжество начало менять сельскохозяйственную политику островов, поощряя отказ от возделывания риса в пользу сахарного тростника. В 1746 году княжество стало взимать сахаром все местные налоги. В 1777-м оно установило государственную монополию на сахар, и частная торговля сахаром отныне каралась смертью. Этот переход к выращиванию сахарного тростника привел к появлению самого жестокого аспекта островной экономики — распространению рабства и подневольного труда. На главных островах рабство исчезло много веков назад. Для выращивания риса хорошо подходили мелкие, независимые крестьянские хозяйства, и дайме давно осознали, что такие фермеры являются надежными и продуктивными налогоплательщиками. С сахарным тростником дело обстояло совсем иначе. Выращивание сахарного тростника представляло собой трудоемкое, опасное и изнурительное дело, поэтому здесь самыми продуктивными фермерами были владельцы плантаций, способные в любой момент мобилизовать десятки и сотни подневольных работников. К началу восемнадцатого века все представители островной элиты — вожди кланов и местные чиновники — были рабовладельцами. К 1850-м около трети жителей были янтю — так на острове называли крепостных крестьян.
Сайго был тронут бедностью островитян и испытывал негодование от того, что его собственное княжество может действовать с такой жестокостью. Его сочувствие к островитянам плохо уживалось с собственным чувством потери. Сайго был отправлен на край земли, и одним своим видом местные жители постоянно напоминали ему о глубине его падения. 7/6/1859 он излил душу в письме друзьям: «Как вы знаете, более пяти лет я находился в близких отношениях с самыми высокопоставленными сторонниками императора в стране, поэтому сейчас мне очень трудно общаться с этими волосатыми китайцами. Я чувствую себя просто ужасно и порой даже сожалею о том, что выжил». Охваченный глубокой депрессией, чувствуя огромную тяжесть понесенной потери, Сайго замкнулся в себе. Согласно местной легенде, Сайго предложили слуг, но он отказался оч них, отдав предпочтение уединению. Он жил один, сам собирал хворост и сам готовил себе еду. Иногда он выходил из своего маленького домика, чтобы размяться и поупражняться, с мечом. Большой, молчаливый и мрачный, он представлял собой устрашающую фигуру.