Чтение онлайн

В юрте Полозов оставался один. А через день со своей женой — фельдшером пришел Куренев. Принес вяленых хариусов, пару уток.

— А ну, мать, обследуй молодого человека.

Фельдшер промыла Ивану глаза, сделала примочку, после убрала в юрте. Вскоре они ушли.

Фельдшер приходила еще два раза, да и Лена присылала то капли, то разные примочки, а сегодня вдруг пришла сама.

— Вы хорошо к нам относитесь?

— Стараюсь!

— Вы сегодня свободны? Тогда пройдемте к нам, — она взяла его под руку. — Не бегите так. Если вы торопитесь…

— Нет-нет, — он сбавил шаг, и они молча дошли до дома.

Лиза

— Наконец-то! — Они поздоровались. — Сегодня будете обедать у нас…

Вечером было еще тихо, но ночью разыгралась пурга. Ветер сотрясал домик, где квартировал Мирон с Павлом Григорьевичем. Но Мирон не слышал. Первую ночь он спал спокойно: не было ноющей боли в ноге. Проснулся он бодрым и радостным и сразу кинулся к календарю: десятое января, тысяча девятьсот девятнадцатый год. Как долго он провалялся. Он сел, положил больную ногу на колено, оглядел ступню. Рана подсыхала, зарубцовывалась: ни красноты больше, ни нагноения. Прекрасно. Вероятно, день-два — и можно надевать унты.

Как хорошо, что он не согласился на ампутацию ступни. Правда, лечение было мучительным, но зато половину ступни сохранил.

Мирон оделся, и тут же его окликнула хозяйка.

— Чтой-то заспался, касатик. Поколь оладьи не охолонули, поел бы. Павел Григорьевич где-то в огороде захряс.

Мирон умылся и прошел к столу. Хозяйка разохалась:

— Трошки запамятовала. Письмо тебе. Куды ж я его сховала? — Она полезла за икону и достала конверт.

Письмо было от Лизы. Она писала:

«Милый Мирон! Спасибо за письмо. Мы читали и радовались, что все так обошлось, а ведь могло быть и хуже.

В поселке у нас без перемен. Все как бы застыло, но стоит вглядеться, — жизнь идет. Леночка совсем уже взрослая, но все такая же замкнутая. Теперь она еще больше помогает в школе, дает уроки на дому, занимается с Петькой. От Василия Михайловича нет никаких известий, но мы не горюем: шьем, вяжем и кое-как перебиваемся. Единственное страшит: вдруг заявится и скажет, улыбаясь: «Та-а-ак! Вот-с! Вот и мы дома-с!..» Только подумаю, и сразу становится скверно на душе.

С осени на крыльцо нам стали подбрасывать то зайцев, то куропаток, а то и глухарей. Принялись следить, и кто же вы думаете? Куренев! А ведь у самого семья. Пожурили его. Пообещал больше не делать этого. Снабжать нас мясом взялся Федот, С этим разговаривать трудней. Дескать, таков обычай, и не ваше право его нарушать.

Розенфельд как уехал во Владивосток, так и пропал. Софи остался в Ямске. Там и жизнь проще, да и возраст. Полозов и Канов в Оле. Иван изредка бывает у нас. Леночка к нему как-то странно относится, а человек он прекрасный. На поездку в тайгу денег старатели не раздобыли! Лето они проработали в рыболовецкой артели, но к осени деньги так упали в цене, что на них ничего нельзя купить. Не забывайте нас…»

В коридорчике жалобно скрипнула дверь. В комнату, весь запорошенный снегом, ввалился Павел Григорьевич. Он снял шубу, стряхнул ее.

— Сходила бы ты, мать, к соседке, штоль, да принесла бы балычку, — обратился он к хозяйке.

— Да чтой ты, Христос с тобой? — глянула она удивленно и тут же засобиралась. — Разе взаправду сбегать. — И тут же ушла.

— Что-то

— Получены сведения, что белогвардейское правительство во Владивостоке формирует карательную экспедицию под командой полковника Широких. Собираются посылать на побережье. Вот, брат, какие дела.

Мирон заковылял по комнате. До Якутска далеко. Владивосток и Петропавловск у врагов. Обстановка сложнейшая.

— Одни мы тут, — говорил Павел Григорьевич. — На Камчатке белых поддерживает японская эскадра. Охотск окружен.

— Надо отряды сколачивать. Готовиться, — Мирон подошел к рыбаку и положил руки ему на плечи. — Нельзя отступать. Не можем.

— Но дразнить пса опасно. Все прикидывали, — Павел Григорьевич отщипнул оладью, пожевал: — Тут как бы, подлецы, не договорились с японцами…

Мирон сел и стал перебинтовывать ногу.

— Поеду в тайгу.!

— Не кипятись. Каждому свое. Тебе пока лечить ноги, мне развозить почту и приглядываться.

— Нет-нет. Я должен ехать. Я просто не имею права в такое время болеть.

— А ну-кось приутихни. Ты о дисциплине слыхал?

— Разумеется…

— Тогда слушайся, — оборвал его Павел Григорьевич. — Якутский губревком советует предусмотреть все и готовиться к худшему. Нонешнее время такое, что придется, возможно, уйти в подполье. Тебя тут никто не знает, да и меня в Оле знают как почтальона. Вот теперь и покумекай…

— Так чего ж ты молчал? — Мирон сел. — Устал я бездельничать…

— Верю. Но раз надо, — Павел Григорьевич подумал: — Мужик ты грамотный… Вот бы тебе подучиться на телеграфиста и там осесть. Был бы на телеграфе свой человек.

— Ну что ж, телеграфистом это разумно.

Мирон обрадовался. Поручение серьезное. Тем более с работой телеграфиста он был уже немного знаком.

Лето тысяча девятьсот девятнадцатого года простояло засушливое, жаркое. Колыма обмелела. Гермоген был обеспокоен. Давно кончился порох, поржавели петли, а в тайгу не шел транспорт.

Как жить зиму? Тревога не покидала старика. Она была всюду: и в тишине тайги, и в жарких безоблачных днях, и в лице быстро мужавшего Миколки.

Теперь вся надежда на рыбу. Старик решил усовершенствовать сеть. Он сделал карман, как у верши, а конец заплел горлышком и приспособил деревянную пробку на запоре. Теперь только вытяни мотню веревкой, открой пробку — и рыба вывалится в садок. Брось мотню в воду — и течение поставит ее на место: не нужно вынимать сеть и лезть в студеную воду. Гермоген так и сделал. Маша и Миколка вялят хариусов, сушат, делают рыбную муку. Прижилась девка.

А как-то вечером у Гермогена заболела спина. Простудился, должно быть. Он ушел в юрту и сразу слег. Ночью неожиданно подул ветер, выпал снег. К вечеру ветер стих, и сразу потянулись косяки птиц над самой юртой. Они делали над берегом круг, жалобно перекликались и уходили дальше, уже над самой водой. Не сомкнул глаз и старик. Охая, он поднимался, открывал двери и слушал. Казалось, стонало все: небо, река, тайга. А утром Гермоген, кряхтя оделся, взял мешок, подсак и пошел к сети.

Вскоре проснулся Миколка, вскочил и выглянул в дверь. Небо было чистое, желтоватое, будто затянутое высушенным пузырем сохатого: быть морозу. Надо убирать рыбу, а так бы хотелось поспать. Но уж если пошел больной старик, то как он может спать.