Чтение онлайн

— Двадцать третьего мая 1968 года, сэр.

— Прекрасно. Так что же произошло двадцать третьего мая 1968 года?

— Я сам видел все, что произошло. Они…

— Вы хотите сказать, что сами присутствовали на встрече?

— Нет, сэр! — Рукеме в ужасе.

Зал стонет от хохота.

— Я находился возле его дома. Это было в воскресенье вечером, часов в шесть. Там стояло пять или шесть военных машин, главным образом «лендроуверы». Думаю, еще два «мерседес-бенца», каждый с флажком мятежников. Дом господина Ошевире — напротив городского совета, — окрестные дома и весь район были оцеплены, и никого даже близко не подпускали.

Они начали свое сборище пением боевой песни своего племени — слов я не мог разобрать. Потом сделалось тихо. Они стали планировать и замышлять. Ясно, они что-то планировали и что-то замышляли.

— Откуда вам это известно?

— Весь город знает, что они всегда что-то планировали и замышляли. Одно время поговаривали, что они собираются перебить всех молодых людей в городе, чтобы мы не могли оказывать им сопротивление. В другой раз, когда они увидели, что у них чересчур большие потери в войне с федеральными войсками, они решили призвать всех молодых людей в свою армию. Во время того воскресного сборища у Ошевире они как раз планировали эту операцию.

— Вы в этом уверены?

— Ходили такие слухи.

— Понятно. В каком часу было описанное вами воскресное сборище?

— Примерно… в восемь часов вечера.

— Вы говорите: «в восемь часов»?

— Да, сэр.

— Понятно.

Прокурор вздыхает и качает головой, потом поворачивается к председателю комиссии.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь, — говорит он. — Я хотел бы вызвать господина Мукоро Ошевире для перекрестного допроса свидетеля.

Только не меня. Только не меня. Ни слова от меня не услышите. Разве истина светит вам недостаточно ярко?

— Господин Мукоро Ошевире! — кричит мне секретарь. — Прошу вас занять место свидетеля!

Полицейский толкает меня в спицу гораздо грубее, чем нужно. Не твоя вина…

Я встаю и направляюсь к прокурору. Я встаю перед ним, подчиняясь его царской прихоти.

— Итак, господин Ошевире, — говорит мне председатель, — у вас нет вопросов к господину Рукеме?

— Нет. — Я отрицательно качаю головой и отворачиваюсь.

Мне не о чем говорить с Рукеме. Что бы я ни сказал, разве это изменит предопределенный ход событий?

— Вы уверены, что у вас нет вопросов к нему?

— Уверен. Шуо!

— Хорошо, — говорит председатель. — Вернитесь на свое место.

Я сажусь на скамью. В зале безмолвие. На лицах солдата и полицейского написано, что при первой возможности они забили бы меня насмерть. Быть может, у них еще будет эта возможность!

Председатель смотрит на членов комиссии, предлагая продолжить допрос свидетеля. Я бросаю взгляд на него — на Рукеме. Свои чувства к нему я не умею выразить. Это не злоба. Даже если в моих чувствах и есть злоба, в них еще много другого — главное, я не в силах всерьез отнестись к его обвинениям.

Ибо это тяжкие обвинения. Тяжкие не потому, что могут отправить меня в могилу — это теперь почти неизбежно. После трех лет лишения истинных радостей жизни, без надежды на освобождение, разве ты далеко от неминуемой смерти? Больше того. С тех пор как мы предстали перед комиссией, я выслушал слишком много смертоносных свидетельств против моих товарищей по заключению, видел слишком много бесстыдных лиц людей, убежденно высказывавших чудовищные обвинения. И только теперь до меня начала доходить серьезность нашего положения. Ибо, если большинство заключенных так же ни в чем не виновны,

как я, и все же могут лишиться свободы и даже — кто знает? — жизни, лишь потому, что несколько человек по наглости и бесстыдству вышли вперед и показали змеиную гибкость языка, тогда всей нашей стране есть чего опасаться. Я простой крестьянин, мне гораздо лучше в грязи плантации возиться с резиновыми деревьями, нежели сидеть в этом зале перед чисто одетыми, уважаемыми людьми и обсуждать то, чего никогда не было. Если Рукеме их убедит, расстрела мне не избежать. Но пусть получат свою победу…

Теперь я понимаю, что в моем положении — много людей. Если общая политика такова, никто не может чувствовать себя в безопасности. Это значит лишь, что любого могут внезапно сюда привезти, чтобы он защищал свою жизнь потому, что кто-то поставил ее под вопрос. Так какая может быть безопасность, какая надежда хоть у кого-нибудь? Мои мысли неожиданно перескакивают на жену и маленького сына. Кто знает, что им сейчас грозит…

— Господин Рукеме, — это говорит один из членов комиссии, — кто вы по роду занятий?

— Я учитель.

— Где вы преподаете?

— В миссионерской школе святого Мартина, в Урукпе.

— Давно вы там преподаете?

— Я… — голос его напрягается, — в течение пяти лет.

— И вы преподавали в Урукпе до оккупации штата мятежниками?

— Да, сэр. Ах, нет, сэр. Я преподавал в Офузе.

Член комиссии сердится:

— Вы знакомы с господином Ошевире?

— Да, сэр.

— Хорошо знакомы?

— Очень хорошо, сэр. Я очень часто его видел.

— Понятно. Вы его часто видели — а дома вы у него бывали?

— Нет, сэр.

— Тогда, очевидно, вы не слишком хорошо с ним знакомы — так?

Рукеме опускает глаза:

— Да, сэр.

— Как же вы можете с такой уверенностью говорить о его связях и действиях?

— Об этом все в городе знают.

— Включая вас?

— Да, сэр.

— Знают по слухам или как очевидцы?

Рукеме молча смотрит перед собой в пустоту.

— Я вам задал вопрос: по слухам или как очевидцы?

— Гм… Мы все знали, чем он занимается.

— Вы не ответили на мой вопрос. Я спрашиваю: было ли это знание основано на слухах или на личном опыте?

— По всему городу ходили слухи, что он помогает мятежникам.

— Стало быть, слухи? — Во взгляде допрашивающего подвох.

— Да, сэр.

— Господин Рукеме, вам никогда не приходило в голову, что некоторые из этих слухов могут быть недостоверны?

— Я… я не знаю. Не думаю.

— Вы не думаете! — В голосе члена комиссии издевка и возмущение. — Если вы так уверены в том, что содержится в вашем письменном заявлении, зачем вы сами себе противоречите и отнимаете у нас время?

Рукеме опять уставился в пустоту, мрачный и озадаченный. Его ладони соскальзывают с колен, руки болтаются.

— Послушайте, — говорит член комиссии. — Я хочу, чтобы вы это ясно поняли. Мы не обязаны верить всему, что вы говорите. К тому же вы излагаете факты так, будто сами не очень уверены в некоторых подробностях. Это, конечно, естественно. Вы меня поняли? Хорошо. В противном случае, если бы мы были обязаны верить всему, что вы говорите, возникла бы опасность выдвижения против господина Ошевире многих несправедливых обвинений. А наша комиссия должна быть справедливой. Вы поняли? Прекрасно. Что касается вас лично, мы хотели бы, чтобы вы не волновались.