Последний долг
Шрифт:
Слова опять сами слетают с губ. Я не обдумываю, что говорю, и у меня нет слов договорить до конца.
— Гм… не надо… тебе… не надо всю жизнь тосковать. Надо немного отвлечься.
— Прошу вас, — молю я снова.
Но он меня не отпускает. Наоборот. Он зашел много дальше, чем допустимо. Ибо я уже чувствую, что медленно уступаю. Мне стыдно признаться, но желание скопилось во мне, как гной в язве. Как бы я ни старалась противостоять грубым поползновениям этого человека, я знаю: легчайшего прикосновения достаточно, чтобы пробудить во мне сдерживаемое чувство. А он не теряет времени даром и старается сполна воспользоваться моей беззащитностью, укладывает
Неожиданно что-то меня поражает. Я раскрываю глаза и смотрю ему в лицо. Он истекает потом, за полуоткрытыми губами зубы стиснуты и выбивают дробь; дыхание его тяжело, как у животного, и глаза закрыты от дикой животной страсти или от страшного напряжения. И тут он резко отпускает меня. Он трясет головой, шипит, приподнимается на обеих руках. Я гляжу на него с испуганным изумлением, а он все трясет и трясет головой и шипит. Он бессильно садится на край постели, тяжело дышит, на его лице смятение, очевидно, что-то заставило его отказаться от своих посягательств.
— Я, должно быть, устал, — говорит он, отирая лицо и шею трясущимися руками. — У меня был такой трудный день.
— Я понимаю. — В таких обстоятельствах я обязана выразить ему сочувствие.
— Да. И потом — этот разговор о твоем муже… Не надо тебе было о нем вспоминать. Это меня отвлекло. — Он глотнул. — И все же, — он вздыхает и вновь отирает лицо и шею, — я думаю, это скорей от усталости. Я чересчур устал. Когда мужчина устал, он не должен… но должен пытаться, совсем не должен — особенно такой занятой человек, как я.
— Да. Вы, я уверена, правы.
Я начинаю приводить себя в порядок. Медленно сажусь, расправляю ткань на коленях. Он нисколько не против. Кажется, он меня не замечает.
И я начинаю себя ненавидеть. Я гляжу на себя, и во мне поднимается ярость. Смотри, какая ты дура! Что бы ты потеряла, если бы сказала этому человеку: «нет»? Он совсем не дурак и должен хорошо понимать, — что, если женщина не желает иметь дела с мужчиной, следует уважать ее честь, не говоря уже о гордости. Приходи ко мне туда-то и туда-то — и ты приходишь. Ложись — и ты ложишься с ним на постель. Ты подчиняешься, как больной врачу, без споров. И все это время ты не делаешь ничего, что можно назвать сопротивлением. Тебе не хватает смелости сказать ему пряма в лицо, что то, что он делает, дурно и несправедливо. И не можешь спросить его, как бы он себя чувствовал, если бы просидел три года в тюрьме и, вернувшись, узнал, что все это время его жена продавала себя кому-то за еду и одежду. Боже, как я себя ненавижу! Он вываливает меня в грязи, как ребенок — лепешку, и затем бросает на постели растревоженную неутоленным желанием, на полдороге, как вытащенную наполовину улитку, другая половина которой страдает в раковине. Я ненавижу весь мир и больше всего — себя…
Я шиплю, мотаю головой, и слезинка скатывается по щеке. Я поднимаю глаза и вдруг замечаю: темнеет. Уже запели цикады, и в воздухе запахи ужина от соседских печей.
— Я ухожу. — Я поднимаюсь с постели. — Мне пора.
— Ах, да. — Он спохватывается и тяжело вздыхает. — Иди. Встретимся в другой раз. Я за тобой пошлю, — Он сует руки в карманы халата, достает кошелек и протягивает мне деньги. — Возьми. — Он не глядит мне в глаза. — Ты на них ничего не купишь, по все равно пригодятся.
— Мигво, — говорю я задушенным голосом и преклоняю колени.
— Ничего, ничего. Это пустяки.
Он открывает передо мной дверь — ему
явно не терпится выпроводить меня. А я не могу больше видеть его лицо.— Спокойной ночи, сэр.
— Спокойной ночи. — Он захлопывает за мной дверь.
На миг я задерживаюсь на пороге и осматриваю себя, нет ли на мне следов моего позора. Я делаю шаг вперед. Инстинктивно я гляжу в угол двора, где какала маленькая девочка. Ее уже нет. Зато какая-то старуха пытается затащить в ворота упрямящуюся козу. Она занята своим делом, и я, незамеченная, выхожу на улицу и быстро шагаю домой.
Мне трудно бороться с чувством стыда, к нему примешивается чувство страха, ибо на улице я одна, без защиты. По дороге я вглядываюсь в лица встречных. Быть может, теперь их злоба улеглась? Замечают они мой позор? Уже смеркается. Поток людей превратился в прерывистую струю, а на середине улицы грохочут военные грузовики.
Я подхожу к моему дому — дверь закрыта. Внутри ни света, ни звука. Я останавливаюсь как вкопанная. Мысли, одна страшнее другой, ударяют мне в голову.
К счастью, окно открыто, к счастью, достаточно светло, я могу увидеть, что там произошло. Я заглядываю в дом — о радость! Мое сердце подпрыгивает и становится на свое место. Они в комнате, оба спят. Я обхожу угол и открываю дверь. На кухне я зажигаю керосиновую лампу и вношу ее в комнату. Они не шевелятся, и у меня есть время посмотреть хорошенько на это странное братство. Я бесконечно растрогана. Моего сына нежно прижал к себе человек, во враждебности которого я была так уверена.
А какой он красивый мужчина! В беспечном сне обнажилась культя, которую он нервно старался скрыть, когда вошел в дом. Но его тело — тело истинного мужчины, он счастливо спит, он неспособен напускать на себя хмурый вид и открыт моему тайному взгляду…
Я быстро оглядываюсь. Внутренний голос мне говорит, что так нельзя. Мое сердце достаточно обременено одной позорной встречей с мужественностью, не хватает новых печалей.
— Проснитесь! — Я хлопаю в ладоши. — Я дома.
Он не слышит. Он храпит, приоткрыв рот. Тогда я беру стул и тащу по полу. Медленно он просыпается, я вижу дикое изумление в глазах, старающихся освоиться с непривычной обстановкой. Он закрывает рот и глотает. Он садится и, когда замечает, что я на него смотрю, торопливо прикрывает культю одеждой. В его глазах досада. Я отворачиваюсь — не виновато, но так, чтобы он понял, что на его недостаток я не обратила внимания.
— Когда вы вернулись? — Он говорит запинающимся сонным голосом. И я рада, что он первым заговорил со мной.
— Только что пришла. Вы оба, наверно, давно заснули.
Он поднимается на ноги, придерживая рукой мальчика, чтобы не разбудить. Я вижу, ему нелегко, и спешу на помощь.
— Отойдите. — В голосе его почти угроза.
Я отступаю. Мне сразу понятно, что надо предоставить ему самому управиться с мальчиком, ибо помощь — напоминание о его бесполезности. Мне стыдно. И за короткий миг я понимаю, что за природной грубостью скрывается воля, а не безволие.
— Спасибо вам, — говорю я.
Он что-то ворчит в ответ.
— Надеюсь, мой безобразник не слишком вам надоел. — Я стараюсь разрядить атмосферу.
Зевая, он покачивает головой и стирает с глаз коросту сна.
— Я пойду, — говорит он.
— А не хотите у нас поесть?
— Нет. Спасибо. Уже темно.
— Это верно. — Я гляжу в окно. — Почти комендантский час.
Он смотрит на Огеново и поправляет неловко лежащую ногу мальчика.
— Спасибо. — Я тронута, даже обрадована.