Polska
Шрифт:
А ты, милая девочка, где и как подцепила тиф? Какая паскудная вошь тебя укусила? Не из тех ли вшей, что имелись в изобилии за пазухой перемещённых лиц с востока? Могла нас свалить одна и та же вошь? Фантастика, правда?
Знаешь, а всё же какая-то прелесть просматривается в нашем тифе! Спасибо неизвестной тифозной вше — она устроила нам встречу! Тебя и до сего дня помню и люблю. Разве за такой подарок, как ты, можно ругать вошь? Если бы она не совершила подлое дело и не заразила меня тифом, то я бы никогда не побывал в госпитале и не увидел рая на земле. И был бы уверен, что католические монахини только тем и занимаются, что молятся о себе! И сегодня готов подвергнуться укусу той вши, но с одним условием: вновь попасть в тот госпиталь и увидеть тебя, Язя! И чтобы твоя койка стояла наискосок от моей! И судно тебе подавать буду, какой бы ты не была старой: польские женщины и в старости не теряют красоты. Прости за прошлое!
Почему влюбился в тебя, Язенька? Не потому ли, что остался жить? От радости? Не потому ли, что избежав встречи с жерновами на полу барака необыкновенно сильно хочется любить? Не потому ли влюбился в тебя, что оказался в раю? А как, находясь в раю, не влюбиться!? На то он и рай! Волнует и занимает "библейский" вопрос: Адам полюбил Еву в раю, или позже, после "грехопадения"?
Закончу главу о ягодах: со времени того званого обеда в доме пана инженера и до сего дня не ем клубнику. Будь она любого, редчайшего сорта и вкуса, размера и спелости. Ни со сливками, ни без них. Ничем не могу объяснить такое равнодушие к прекрасным и любимыми всеми ягодам, но одно объяснение всё же есть: боюсь "возвратного тифа". Медики говорят, что такое мне не грозит абсолютно, у меня в крови даже специальные антитела имеются, и я смело могу входить в тифозные бараки без страха и сомнений. И всё же за весь "клубничный" сезон могу съесть плодов пять-десять, но очень спелых и крупных. Когда я ем эти крохи, то никакого удовольствия, а тем более восторга и наслаждения от ягод не испытываю. Нет восторга в душе! Многие не могут понять такое моё равнодушие к столь распространённому и любимому народом продукту, а я не даю разъяснений. Зачем? — и таким образом не пускаю всех в свою польскую "клубничную" тайну.
Ну, не любит человек клубнику — и всё! Может, у него аллергия на неё? А тогда сливки к клубнике на обеде у пана инженера подавали взбитыми…
…Ядвига, Язя, Язенька, пусть мне будет плохо, пусть тиф возвратится в моё старческое тело, но если ты будешь рядом — готов слопать корзину недозревшей клубники с одним условием: чтобы ты была рядом со мной!! И пусть потом происходит всё, что угодно!
Люблю вишню, но черешня идёт впереди вишни. Всегда. Черешня в наших местах не созревает, её к нам привозят с юга, а привозная черешня не по карману. В память о Полонии могу позволить половину килограмма за сезон, и такие встречи с черешней всегда уносят меня в католический госпиталь города Люблина. При виде черешни в мозгу открывается отдел памяти ответственный за всё, что было прекрасного в госпитале в момент возвращения к жизни. Вишня и черешня с той поры для меня стали волшебными: "ягоды жизни", не меньше. И сегодня, при встрече с черешней на рынке, вспоминаю женщин неизвестного католического ордена, что вытаскивали меня их лап тифа и лысую польскую девочку в платочке. Почему-то думается, что её имя всё же "Ядвига", пани Язя, но каким бы не было её имя — её головка, даже и без единого волоска, остаётся для меня прекрасной!
Глава 22. Служители Господу.
Сегодня наши монастыри возрождаются, выходят "из мерзости запустения". Не все и не в раз, с трудом и со скандалами. По моим, дилетантским представлениям, для полного торжества монашествующих в отечестве нашем потребуется не менее половины сотни лет,
Есть опасение: за срок в половину века в наши головы может вернуться, как прежде, фантазия о "продолжении строительства коммунизма в отдельно взятой…". Могут в монастырях "по второму заходу" заработать пивзаводы, или молокозаводы? Вполне! Это мы умеем, нам такое знакомо.
Что такое наше, отечественное, монашество? Моё, и, стало быть, непросвещенное суждение, может быть ошибочным: это уход из мира и молитвы за всех, кто остаётся в "мире". Много это, или мало?
Монахини католического госпиталя служили Богу тем, что возвращали к жизни таких дохляков, как я, а это больше, чем только одни молитвы о спасении своей души. Женщины католического ордена спасали меня для будущей мирской жизни и в этом их отличие от православного монашества. Если я усмотрю что-то дополнительное, говорящее в пользу нашего монашества против католического ордена — тут же, не медля, сделаю заявление об этом.
Подвиги, что были совершены когда-то русским монашеством, пытаюсь принизить эпизодом собственного спасения, полученным из рук извечных противников православия: католиков. В самом деле, как можно уравнивать отечественное "святое,
великое и древнее" монашество с чужим и чужим и малым католическим? Нельзя такое делать, но в том случае, если бы не стоял вопрос о моей жизни. "Плоды наивной памяти моей":"почему в России произошёл переворот 17 года? Что, российские монахи плохо, не искренне, молилось богу? Как понимать иначе то, что случилось? Если на шею глупого народа сели недоучившиеся юристы-семинаристы и по совместительству "вожди", кои пустили войну на мою землю в сорок первом, если и после 41 года одиннадцать лет продолжалось правление "вождя, отца и друга народа"? Если были искренние слёзы по его кончине? Если и до сего времени часть граждан отечества мечтают о памятниках "вождю и спасителю народному"? Что можно сказать об этом? Только одно:
— Мы потому бессмертны, что неизлечимы! Что нам смерть!?
Католические монахини молились, молитвы услышаны свыше, и ни одна бомба не упала на госпиталь, где я болел с удовольствием и где "житие мое" было "райским"!
— Пани! Души ваши велики и прекрасны, и не устану поминать вас добрыми словами! Но прошу дать разумение: когда вы просили Высшие Силы отвести советские бомбы от госпиталя, где лежал я, то эти бомбы всё едино куда-то падали? Так? На тех, кто не менее горячо, чем вы, молились небу? Кто менял траекторию выпущенной с советского самолёта бомбы? И как? И было ли такое явление вообще? Или советские бомбы сваливались на головы других молящихся и убивали их? В чём дело!? На такие моменты полностью не работала заповедь "Не убий"? Что, христовы заповеди отключаются на время "выяснения отношений"? Католический священник просил небеса "даровать победу оружию наших воинов", а православный — своему?
Глава 23. Возвращение к жизни.
Победа над тифом была "полной и окончательной". Жизни ничего не угрожало и по представлениям родителей, и моё "валяние дурака" в госпитале следовало прекратить. Если бы тиф свали в иное время, не военное, то европейская медицина в лице тамошних медиков не позволила бы взять меня из госпиталя:
— Больной слишком слаб! Он на ногах плохо держится! — идёт война и её буйство вот-вот будет здесь, а посему медицинские мерки мирного времени не годились.
У родителей были основания забрать меня из госпиталя: восток погромыхивал громче и чаще, и славный город Люблин не сегодня-завтра мог увидеть другое правление… В такое время лучше быть всем вместе.
Людей всегда терзала неизвестность о родичах: если бы мы уходим "в мир иной" на глазах у родителей, то горе бывает не столь ужасным, как наша смерть в безвестности. Мучает и заставляет страдать необъяснимое любопытство:
— Я знаю, как он умер… — но остановить смерть близкого человека ещё никому не удалось. И до сего дня неизвестность о близких людях тяжелее, чем известия об их гибели. Поэтому и существует такой обман, как "могила неизвестного солдата".
И снова проклятый провал в памяти: мало чего помню из того, как покидал святую обитель! Не помню выхода из здания, увитого плющом, не помню, кто меня провожал. Но помню красивый парадный выход и массивную каменную плиту перед входной дверью. Может, там её и не было? Фантазирую? Стоит ли прибегать к гипнозу для выяснения столь малой подробности? Ненужной?
Но в памяти остался вечный и любимый, неизвестно какой по счёту, эпизод ещё одной разминки со смертью. Было так: из госпиталя почему-то вывозила мать. Почему она пришла мать, а не отец — не могу сказать. Помню момент, когда кто-то из медперсонала госпиталя вынес меня на руках и усадил в тележку. Да, мать явилась с тележкой, и сей простой экипаж был "подан" ко входу в госпиталь. Теперь понятно, почему забыл о провожавших женщинах госпиталя: внимание занял "экипаж". Им любовался. Двухосная тележка с ручкой для тяги служила для чего-то иного, но никак не для вывоза из польского госпиталя русского "хлопака". Она могла быть транспортом для развоза молока, или зелени, или в ней возили навоз. Но откуда в городе взяться коровам и, соответственно, навозу?
Если тележки одноколёсные можно перемещать как толканием, так и тягой, то мой "экипаж" перемещался "тягой вперёд". "Транспортное средство" мать одолжила у кого-то из жителей окрестных домов, но как она такое сделала, не зная ни единого польского слова — не представляю. Остаётся одно: поляки, у кого мать взяла на прокат транспорт, знали русский язык. Иного объяснения нет.
Объяснила мать владельцам транспортного средства, что оно нужно для перевозки посттифозного сынка девяти лет от роду и малого веса? И что тележка никак не пострадает от перегруза?