Полмира
Шрифт:
На миг Рин нахмурилась.
— Думаю, разные мужчины мечтают о разном. Как и разные женщины.
— Тогда он не сбежал бы так быстро, разве нет?
— Он просто очень долго хотел стать воином. Это был его шанс.
— Ага. — Колючка сделала долгий вдох. — Я думала, что будет проще, после того, как… ну, ты знаешь.
— Но проще не стало?
Колючка почесала побритую голову, почувствовав в щетине шрам, на котором не росло волос.
— Нет, черт возьми, не стало. Я не знаю, что мы делаем, Рин. Хотела бы я, но не знаю. Я никогда ни в чем хорошо не разбиралась, кроме сражений.
— Заранее
— Когда надо поднять груз, — пробормотала Колючка, вставая на колени, — лучше поднимать, а не стонать. — Она сжала зубы и заставляла эти меха хрипеть, пока не заболели плечи, грудь не начала пылать, и вся жилетка не пропиталась потом насквозь.
— Сильнее, — сказала Рин. — Жарче. — И она начала распевать молитвы, тихо и низко, Тому Кто Делает Пламя, Той Кто Бьет по Наковальне, и еще Матери Войне, Матери Ворон, которая собирает мертвецов и превращает раскрытую ладонь в кулак.
Колючка работала до тех пор, пока отверстие не стало выглядеть, как врата в ад в наступающей темноте, как глотка дракона в сумерках. И даже она, помогавшая тащить корабль через высокий волок, не думала, что когда-нибудь работала сильнее.
Рин фыркнула.
— С дороги, убийца, я покажу тебе, как это делается.
И она начала, такая же спокойная, сильная и твердая на мехах, каким ее брат был на весле. Угли засияли еще жарче, когда наверху появились звезды. И Колючка забормотала свою молитву, молитву ее отцу, и потянулась к мешочку на шее, но его кости уже были в стали, и это казалось правильным.
Она плюхнулась в реку и напилась, промокла до костей и пошлепала назад, чтобы снова взяться за меха, представляя, что они — это голова Гром-гил-Горма, снова и снова, пока не высохла от печи и снова не взмокла от пота. В конце они работали вместе, плечом к плечу, и жар был, как огромная рука, давившая Колючке в лицо. Красно-синие языки пламени мерцали из отверстия, дым валил от закопченных глиняных боков печи, и искры лились в ночь, где над деревьями висел большой, толстый и белый Отец Луна.
И уже когда стало казаться, что грудь Колючки взорвется, и ее руки отвалятся от плечей, Рин сказала:
— Достаточно, — и они обе свалились от усталости, измазанные сажей и задыхающиеся.
— Что теперь?
— Теперь ждем, пока остынет. — Рин достала из сумки высокую бутылку и вытащила затычку. — И немного выпьем. — Она сделала большой глоток, измазанная сажей шея дергалась, когда она глотала, и передала бутылку Колючке, вытирая рот.
— Ты знаешь путь к сердцу женщины. — Колючка закрыла глаза и понюхала хороший эль, потом попробовала его, потом проглотила и причмокнула пересохшими губами. Рин в мерцающей дымке установила лопату на верх печи, и бросила на нее бекон, который тут же зашипел.
— А ты многое умеешь, да?
— Я в свое время всяким занималась. — Рин разбила яйца на лопату, которые тут же начали пузыриться. — Так значит, будет битва?
— Похоже на то. При Зубе Амона.
Рин посыпала солью.
— Бренд будет в ней сражаться?
— Думаю, мы оба будем. Хотя у Отца Ярви есть другие идеи. У него
они обычно есть.— Слышала, он весьма хитроумный человек.
— Это точно, но он не делится своим умом.
— У хитроумных людей обычно нет такой склонности, — сказала Рин, переворачивая бекон лезвием ножа.
— Горм бросил вызов королю Утилу, чтобы решить все в поединке.
— Поединок? Никогда не было мечника лучше, чем Утил, не так ли?
— В его лучшие годы не было. Но он не в лучшей форме.
— Слышала, что он был болен. — Рин стащила лопату с печи и уселась, положив ее между ними. Запах мяса и яиц заставил Колючкин рот наполниться слюной.
— Видела его вчера в Зале Богов, — сказала Колючка. — Он пытался выглядеть, будто сделан из железа, но, несмотря на познания Отца Ярви в травах, клянусь, он едва мог стоять.
— Плохо дело, когда битва на носу. — Рин вытащила ложку и предложила Колючке.
— Да уж. Плохо дело.
Они принялись набивать рот едой, и теперь, после всей этой работы, Колючка думала, что никогда не ела ничего вкуснее.
— Боги, — сказала она с набитым ртом, — женщина, которая может делать отличные яйца, отличные мечи и приносит с собой отличный эль? Если с Брендом не получится, я женюсь на тебе.
Рин фыркнула.
— Если парни будут проявлять ко мне столько интереса, как сейчас, я сочту, что это отличный вариант.
Они вместе посмеялись над этим, поели, немного выпили, а печь все еще отбрасывала жар на их лица.
— Ты знаешь, что ты храпишь?
Колючка резко проснулась, потирая глаза. Мать Солнце только что показалась на каменном небе.
— Мне уже говорили.
— Полагаю, пора разломать печь. Посмотрим, что получилось.
Рин начала стучать по печи молотком, Колючка отгребала прочь все еще дымящиеся угли, закрыв лицо рукой, поскольку обманчивый ветер взметал пепел и горячую золу. Рин покопалась там щипцами и вытащила из середины кувшин, раскаленный до желтизны. Она швырнула его на плоский камень, расколола, сбила белую пыль, и вытащила что-то изнутри, как орех из скорлупы.
Кусок стали, не больше кулака, связанной с костями ее отца, светился приглушенным красным светом.
— Хорошая? — спросила Колючка.
Рин постукала по ней, повернула, и медленно начала улыбаться.
— Ага. Хорошая.
Риссентофт
Во всех песнях гетландцы Ангальфа Козлоногого нападали на ванстеров, как ястребы с вечерних небес.
Отбросы мастера Хуннана напали на Риссентофт, как стадо баранов с крутого лестничного пролета.
Парень с больной ногой едва мог ходить к тому времени, как они добрались до реки, и они оставили его, больного и жалкого, на южном берегу. Остальные промокли насквозь во время брода, и у одного парня щит унесло течением. Они повернули в полуденном тумане, и уже становилось темно, когда, измученные, грохочущие и ворчащие, они наткнулись на деревню.
Хуннан треснул одного парня по голове, чтоб замолчал, а потом жестами разделил их, и отправил группами по пять человек бежать по улицам, или по крайней мере по застывшей грязи между лачугами.