Полина
Шрифт:
Оказавшись в комнате, я тут же устроилась у себя на постели и открыла персональник.
– Чем занимаешься? – Заглянул мне через плечо Мишутка.
– Учусь.
– Опять?
Я кивнула.
– Ты целые каникулы только и делаешь, что учишься!
– Это у тебя тут каникулы. А у меня на Земле уже начался учебный год. И пока я тут развлекаюсь, мои одноклассники грызут гранит науки. Не хотелось бы, приехав, оказаться тупее их.
– Грызут – что? – Не понял Мишель.
– Гранит науки. Это эвфенизм, означающий "упорно учиться".
Вряд ли Мишутка
– Ты в самом деле не понимаешь, зачем обычному человеку нужно учиться? – Спросила я, прерывая затянувшееся молчание.
– Ну, чтобы быть умным.
– Чтобы просто быть человеком. Стремление к знаниям – это единственное, что отличает Homo sapiens от других биологических видов. По-моему, самое позорное, что только может быть в жизни – это стать похожим на тётю Анфису.
– Почему? – Вскинулся мальчик.
– Разве ты не замечаешь, что она глупа?
– Глупа? – Озадачился Мишель.
– Вот именно! Она всю свою жизнь посвящает домашним делам и кухонной работе – и больше ни о чём даже думать не хочет! Не буду я перед ней извиняться, пусть даже не думает!
Некоторое время Мишель сидел рядом, разглядывая мелкий текст на экране монитора, перемежённый числами, датами и графиками, затем шумно вздохнул и удалился на свою половину.
Ещё пару минут я пялилась на экран, затем захлопнула крышку персональника. Перед Мишуткой я ещё могла притворяться, что занимаюсь чем-то полезным, но ломать комедию перед собой – надоело. Если бы у меня были хотя бы примерные темы вопросов, которые будут на экзамене, я бы ещё могла составить программу своих занятий и неукоснительно ей следовать. Сейчас же я проводила время так же, как у себя дома, год, два, три года назад – просто брала первую попавшуюся книгу большого объёма и тщательно изучала имеющуюся в ней информацию. Что-то было читать интересно, что-то – не очень, какие-то опусы навевали откровенную тоску. Чтобы предотвратить возможные пробелы в образовании, мне приходилось читать всё.
И это не было мазохизмом.
Большинство современных наук созданы на стыке базовых, основных. И как, скажите, при моём увлечении политологией и при стойком отвращении к точным наукам, можно разобраться в аналитической политологии? А каким образом при моей одержимостью историей и неприязнью к психологии, можно понять работы Льва Гумилёва или разобраться в сочинениях Ключевского?
Минут через двадцать в комнате появились близнецы и предложили поиграть в разбойников. Я не представляла, что это за игра, поэтому предпочла отказаться. Да и название мне не внушило большого доверия.
От нечего делать я принялась размышлять над тем, что к Мишелю скоро приедут родители и мне нужно будет как-то выкручиваться. Даже если я прямо сейчас соберусь и исчезну, вряд ли кто-нибудь из домашних не обмолвится, что здесь целую неделю прожила сестра Мишутки и она совсем недавно уехала.
– Я поняла, что нам нужно делать! – Ворвалась я на половину Мишутки.
– И что же? – Мальчик, как всегда, что-то паял, и от неожиданности чуть не выронил из рук паяльник.
– То,
что ты мой брат – об этом знает только Виктор Иванович, а все остальные об этом лишь догадываются. Вот ты, Мишутка, например, говорил кому-нибудь, что я – твоя сестра?– Нет.
– Вот, и меня никто не спрашивал.
– А почему мы тогда вместе живём?
– Это у тёти Анфисы нужно спросить. Поселить нас в одной комнате – это была её идея.
– Серёга знает! – Вдруг вспомнил Мишель.
Я отмахнулась:
– Это всё мелочи! Он – свой парень. Сам сформулируй, что ему можно соврать. Только не забудь как бы ненароком упомянуть, что это нужно мне – он в лепёшку расшибётся, лишь бы мне удружить.
– Думаешь? – Усомнился Мишель.
– Уверена.
– Он тебе нравится, да? – Голос мальчика дрогнул
– Как же ты меня достал! Ты вообще о чём-нибудь другом можешь говорить? "Нравится", "не нравится" – и так каждую минуту. А вообще, в данной конкретной ситуации главное – что я ЕМУ нравлюсь.
– Ему- да, конечно, – промямлил мой приятель. Вид у него был таким несчастным, что я смягчилась:
– Не переживай, он у меня не вызывает никаких чувств кроме дружеских.
Вскочив с постели, я подошла к коробочке, где временно обитала Чапа и принялась кормить черепашку приготовленными загодя листьями капусты.
На Мишутку я старалась не смотреть, потому что точно знала, что именно он спросит. И он спросил. Как раз теми же словами, что я и думала.
– А я вызываю? – И добавил совсем жалким голосом. – Какие-нибудь…чувства?
Я вздохнула. Ну, что ему было ответить кроме правды.
– Вызываешь. Я тебя считаю почти за брата.
Лицо у Мишутки стало таким странным, что мне сразу стало понятно: он ожидал чего-то другого. Если бы он только знал, чего стоит такое родство…
Когда внизу всё утихло, я подождала ещё немного и рискнула пробраться в столовую – праздничный обед вкусен, но слишком быстро усваивается.
Именно "пробраться" – другое слово подобрать трудно: по всему дому бродили незнакомцы, они громко переговаривались между собой и смеялись, из мастерской заплетающимся языком вещал дядя Альфред, на крыльце курили какие-то мужики.
– Не люблю, когда люди напиваются, – сама себе пожаловалась я. – Неужели им самим не противно чувствовать себя такими… ? – Я так и не смогла подобрать определение – не позволяли правила хорошего тона.
"Настоящий джентльмен, – вспомнила я папин афоризм, – даже глухой ночью, в абсолютно пустом доме, споткнувшись о кошку, назовёт её кошкой"
Любое место, где только что отшумел праздник, выглядит покинуто и тоскливо. Чем грандиознее праздничное мероприятие, тем печальнее смотреть на то, что от него осталось.
Столовая не была исключением. Стол был завален остатками пиршества, всюду стояли тарелки с недоеденным содержимым, пустые бутылки, валялись какие-то огрызки и растерзанные упаковки.
Тётя Анфиса наводила порядок. Больше в столовой никого не было.
Сначала я хотела утащить что-нибудь съедобное и потихоньку уйти, но потом совесть взяла своё.