Письмо из прошлого
Шрифт:
Мы живем в мире, где плохие люди совершают ужасные вещи и очень часто избегают наказания. Намного чаще, чем нам кажется. Зло не возвращается к ним, они не получают по заслугам. Но даже если и получают, все равно о них знают и помнят, что они сделали. Но с ним такого не будет. О нем не останется даже воспоминаний. Я постараюсь избавить мир хотя бы от одного такого злодея. Новые будут появляться снова и снова, но не этот. С этим почти покончено.
Бог знает, я очень хочу жить. Больше, чем когда-либо. Именно теперь, на границе жизни, я поняла, как это здорово — быть живой. Танцевать. Любить. Бояться. Хотеть. Больше всего я хотела бы жить. Но то, чего я хочу, и то, что я должна сделать, несовместимы. Хотя желания
С этого началось мое прекрасное, ужасное, трагичное, чудесное и невероятное путешествие. Этим оно и закончится. И у меня нет ни малейшего представления о том, что будет со мной, когда я сделаю первый шаг по этому пути.
Я не сплю. Сон кажется кощунственной потерей времени. Я жду, пока мама пойдет в маленькую спальню и напоследок поцелует меня в лоб. Пиа спит на своей половине дивана, но уже, раскинувшись, почти перебралась на мою. Во сне она все та же Горошинка, воплощение хаоса и беспорядка. Люблю ее больше жизни.
Она что-то бормочет во сне. Я осторожно выбираюсь из постели и наслаждаюсь каждым чувством. Пол у меня под ногами холодный. Я открываю кран и подношу под него стакан — вода бежит у меня по рукам. Сейчас меня радует даже дикая, пронизывающая до костей усталость. Благодаря ей я чувствую себя человеком. Вот каково это.
Я разглядываю дома на противоположной стороне улицы и жду, пока погаснут фонари. Они гаснут один за другим. Улица замирает и затихает. Слышно лишь дыхание ветра. Я распахиваю окно навстречу ночи, закрываю глаза и слушаю прикосновение теплого ночного воздуха к лицу. Я рассказываю ветру свою историю, рассказываю ее Вселенной и звездам, скрытым в густом чернильном мраке. Не для того чтобы меня кто-то услышал, а потому что просто хочу убедиться: все это реально и правда происходит со мной.
Забавно, как быстро я привыкла к тому, что мама здесь, настоящая, спит в соседней комнате и ее дыхание ровное и спокойное. Наверное, я просто так никогда и не смогла по-настоящему смириться с тем, что ее нет. Как раз это и казалось мне совершенно неправдоподобным. Я с легким скрипом приоткрываю дверь в мамину комнату и некоторое время просто наблюдаю за ней и слушаю, как она спит. Я пытаюсь вспомнить все-все, что мы делали вместе, о чем говорили, что чувствовали. Тепло ее объятий, звук ее сердца, то, как ее поцелуи вмиг заживляли сбитые коленки, как она всегда понимала меня, как старалась не плакать в моем присутствии, как улыбалась, даже если в тот момент ей меньше всего на свете хотелось улыбаться. Как она каждый день боролась за свою жизнь и учила этому меня.
Я ступаю под ледяной душ. Он сразу же смывает с меня сонливость. Холод и энергия пронизывают меня и пробуждают желание действовать. Я стою под ним столько, сколько это возможно, подставив спину холодным струям, и борюсь с болью. Потом, завернувшись в полотенце, завариваю крепкий горячий кофе. Он согревает меня изнутри. Я пью кружку за кружкой, пока сердце не начинает колотиться как сумасшедшее. Теперь я сосредоточена, вижу все ясно и отчетливо. Мои нервы натянуты до предела и одеревенели, превратившись в сухие веточки, которые может разнести на куски порыв сильного ветра. Я почти готова.
Я одеваюсь. Натягиваю старые джинсы, белую футболку и надежные «Converse». У меня нет никакого оружия, поэтому я снимаю с магнитной стойки на кухне нож. Нет, он слишком длинный. Возвращаю его на место и достаю из ящика фруктовый нож. Он короткий, но острый.
Это так глупо, что приходится закрыть рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Я собираюсь прикончить взрослого, сильного мужчину маленьким фруктовым ножом. И даже если у меня получится завалить человека, который в два раза больше меня, как я смогу его убить? Я по-прежнему дочь своей матери, я не смогу
причинить вреда ни одному живому существу. Значит, нужно стать дочерью своего отца. И я вспоминаю о том, что припрятала перочинный нож Генри в вентиляции дома Люпо еще до того, как Вселенная раскололась и изменилась. Я кладу фруктовый нож на место. Надеюсь, тот нож все еще там.И последнее. Я устанавливаю камеру на стопку книг, включаю подсветку и ставлю таймер на десять секунд. Сажусь на стул напротив и смотрю в объектив. Шансы на то, что после сегодняшней ночи и эта камера, и сделанная фотография будут существовать, крайне малы, но кто знает? Если мне удалось сделать снимок в прошлом, быть может, получится сделать и в настоящем? Если Горошинка когда-нибудь решит напечатать пленку и случайно наткнется на фото какой-то странной девушки, то по крайней мере один раз увидит мое лицо, даже если для нее это ничего не будет значить.
Перед уходом я ненадолго останавливаюсь рядом со спящей сестрой и ласково касаюсь ее руки кончиками пальцев. Осторожно кладу камеру на подушку рядом с ней. Возможно, кто-то скажет, что для самопожертвования можно найти причины и посерьезнее, чем семья, но для меня это не так. Это кажется таким трудным, почти невозможным — бросить их обеих, уйти и бесшумно закрыть за собой дверь, но все же я нахожу в себе силы.
Я на цыпочках спускаюсь по лестнице. Лунный свет отбрасывает пляшущие тени на стены, увешанные фотографиями, и кажется, будто они двигаются. Секунда за секундой. Свечи гаснут, люди целуют друг друга, тысячи улыбок и смех следуют за мной вниз, до входной двери и затем на улицу, в объятия раннего утра.
Все тихо. Жара отступила, и мир остывает. Куда ни кинь взгляд, все кажется невыразимо прекрасным: деревянные фасады домов, дремлющие деревья и машины под ними — все сияет, даже несмотря на полумрак. До восхода солнца еще несколько часов, но я знаю, где хочу встретить свой последний рассвет.
Мой шаг ускоряется, и я бегу. Мне так хочется оказаться там поскорее, что это желание раздувается, как воздушный шарик, отрывает меня от земли и придает сил. Легкие болят, сердце стучит, ступни горят, напоминая о том, что я все еще жива. И это восхитительное чувство.
Наконец я вижу заветную скамейку и падаю на нее. Мои щеки полыхают, пот покалывает кожу головы. Мост лежит в темноте, под звездами, неподвижный и величественный.
Глядя на него, я пытаюсь представить себе жизнь, в которой была бы замужем за одним зеленоглазым парнем. Мы бы гуляли по пляжам. Рядом с нами бежали бы наши дети. У наших ног резвилась бы наша собака. В этой жизни мы бы целовали друг друга на ночь — с той же страстью, с какой целовались в нашу первую ночь. С той же нежностью и той же жаждой, ведь мы бы знали, каково это — потерять друг друга. И это никогда не вошло бы в привычку, не приелось. Наша любовь была бы той самой — одной и на всю жизнь. И когда настало бы время прощаться — очень-очень нескоро! — мы бы расстались, зная, что больше любить не могли.
Возможно, эта история плавно перетекла в сон или на краткий миг стала реальностью. Я шепчу ее так, словно читаю молитву. Ветер уносит последние часы перед рассветом, и первые лучи солнца взрезают небо тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Впервые я не чувствую ни боли, ни потери.
Я — именно там, где и должна была быть.
Когда восходит солнце, властно возвращается и жара — даже несмотря на то, что для нее еще слишком рано. Я сижу на скамейке, пока небо не наливается лазурью, а мост не заполняют автомобили. Тогда встаю и поднимаю обе руки к небу — потягиваюсь, пока все мышцы не начинают звенеть. Последний взгляд на мост… Я прижимаю пальцы к губам и посылаю ему воздушный поцелуй, прежде чем устремиться вниз по Третьей авеню. Бей-Ридж в Бруклине. Последнее место на Земле, где можно было бы изменить этот мир.