Письмо из прошлого
Шрифт:
— Он был там, где она и сказала. За шкафом. — Горошинка осторожно открывает пакет и случайно разрывает его. Мы заглядываем внутрь, и наши волосы — темные и белокурые — перемешиваются.
Я лезу рукой в пакет и достаю кучу искромсанного жоржета. Осторожно вытягиваю его, распутываю и освобождаю от плечиков, вокруг которых платье было обмотано все эти годы — с тех пор, как его выкинули.
Аккуратно встряхиваю некогда белую, а теперь желтую, полуистлевшую ткань. В местах, покрытых черными пятнами, она смялась и слиплась. Несколько хлопьев черной пыли разлетаются на ветру. Пусть оборванное и потрепанное, но это именно то платье, которое я видела на шкафу в комнате Рисс прошлой ночью.
Время медленно истекает,
Тот человек, чья кровь сейчас разлетается по ветру черной пылью… Мужчина, который изнасиловал мою мать и которого она убила…
Они — мои родители. Мужчина, который создал меня, и женщина, которая сделала меня такой, какая я есть.
И я не понимаю ничего из того, что происходит со мной. Кроме того, что я, похоже, встала на путь перемен. Я могу вернуть все на свои места, сделать таким, каким оно и должно было быть, прежде чем события тридцатилетней давности, предвосхитившие мое появление на свет, выстроились по принципу домино. И каждая падающая костяшка приближает момент, когда откроется истина.
И я не знаю, как и почему… просто знаю в глубине своего сердца, что этот момент настал.
Глава 19
— Кто-то может сказать, что сейчас слишком жарко для рагу, — говорит миссис Финкл из кухни, пока мы с Горошинкой расставляем на ее столе разномастные тарелки и стаканы. Когда мы были детьми, у нас не было общения с дедушками и бабушками, мы никогда не встречались с маминым отцом, а ее мама умерла, когда она была еще совсем ребенком. А родители папы… Они объявлялись только на дни рождения и праздники с тщательно подобранными подарками и никогда не понимали, почему их сын привел домой наполовину итальянку, наполовину американку из рабочего класса, в то время как мог заполучить любую женщину в Бедфордшире. И, как следствие, никогда не понимали двух босоногих девчушек, которым больше нравилось бегать в саду и ловить бабочек, а не болтать о том, что было в школе. И в том, как миссис Финкл управляла нами, помахивая рукой в кольцах, было что-то утешительное. Наверное, примерно это чувство я бы испытывала, если бы когда-нибудь повстречалась со своей бабушкой Розой. Чувство покоя.
— Мой покойный супруг говаривал, что самый лучший способ охладиться в жару — как следует нагреться. Так они и поступали в Индии, говорил он. Я купила в винном магазине красное вино к мясу, но потом вспомнила, Горошинка, как Луна говорила мне, что ты не пьешь, так что я его спрятала.
— Надеюсь, там, где я его точно не найду, — бодро откликается Горошинка. — Она, похоже, в мясе не очень разборчива, и меня это беспокоит. Вдруг эта сегодняшняя тушенка — из ее вчерашних жильцов?
— Мне наплевать, — шепчу я в ответ. — Мне это нужно. Мне нужно время подумать. Обо всем.
Со свойственной ей прозорливостью миссис Финкл распахнула дверь, как только мы подошли, и вручила мне стакан, на дне которого плескался янтарный напиток. Я опрокинула его одним махом и, пока она снова наполняла стакан, думала, что бы это могло быть, хотя и видела мельком бутылку бурбона у нее на комоде.
— Я поняла, что у вас, должно быть, было непростое утро. — И миссис Финкл, очень довольная своей догадливостью, кивнула. — Так что идите передохните. Что бы там ни произошло, вам не помешает хорошенько отдохнуть. А вечером я что-нибудь приготовлю. И никаких возражений! — прервала она Горошинку прежде, чем та успела открыть рот. — Я обещала Генри, что позабочусь о вас, и именно этим собираюсь заняться.
И вот мы здесь, прячемся после обеда в нашей прохладной квартирке. Горошинка — в своей комнате, а я — на диване. Мы не разговариваем
и толком ни о чем не думаем. Просто ждем, пока зайдет солнце.Незадолго до того, как мы должны были спуститься вниз, я пошла в душ, чтобы все мои больные и избитые мышцы немного расслабились. Тогда же я услышала, как Горошинка вышла из квартиры. Мне стало интересно, вернется ли она пьяной или трезвой и вернется ли вообще. Она вернулась еще до того, как я успела высохнуть, и принесла коробку, которую мы открыли в маминой комнате.
— Что случилось?
Я еще никогда не видела ее такой бледной. И не просто бледной — складывалось впечатление, что из ее загорелого тела высосали всю кровь.
— Мы забыли ее, и я вернулась, — сказала она, вздрогнув и опустив взгляд. — Мне казалось, что это неправильно — бросить ее в том месте… Слушай, я знаю, что ты все равно захочешь посмотреть остальные записи, но мы вовсе не обязаны смотреть их там, в этом жутком месте, где все случилось. В любом случае там все снова заперли. И возвращаться туда мы не обязаны, можно просто предоставить им решать все дела. — Она выждала еще секунду, а потом подняла голову и бросила на меня вопросительный взгляд. — Думаю, нам нужно подумать о том, что будет дальше.
— Спасибо, что сходила и забрала ее. — Я взяла коробку и пристроила ее в углу. — А насчет того, что будет дальше… Ужин с миссис Финкл, вот что будет дальше.
В столовой у миссис Финкл прохладно и хорошо. Толстые кружевные занавески рассеивают часть вечернего зноя. Я не спеша обхожу стол и ловлю себя на том, что разглядываю фотографии на стене. Они здесь занимают все поверхности — как вертикальные, так и горизонтальные.
— Здесь есть фотографии папы? — спрашиваю я, когда миссис Финкл заходит в комнату с дымящимся террином.
— Уверена, что есть, хотя я уже давно на них не смотрела. Да я и не всматривалась в них так уж пристально. Мне не нравится думать, что теперь все эти люди так далеко от меня. Наверное, в этом все дело. Так, теперь картофель…
Горошинка подходит и становится рядом. Плечо к плечу мы рассматриваем фотографии, одно лицо за другим, застывшие в вечных улыбках. Все они наслаждаются моментом, значимость которого давно канула в Лету. Целая галерея позабытых счастливых дней.
— О боже! — вырывается у меня, когда я замечаю фото мамы и папы, стоящих вместе с группой из шести человек напротив дома миссис Финкл. — Вот она, это мама, Горошинка, посмотри, это она!
Я тянусь к снимку и осторожно снимаю его со стены. С фотографии осыпается пыль, и я несу ее к окну, чуть-чуть раздвигаю тяжелые кружева занавесок и впускаю лучик света.
— Да, и вправду! — Миссис Финкл подходит взглянуть и сердечно улыбается фотографии. — Вот и она. Была здесь все это время.
— Это мама и папа. А все эти люди, наверное, часть съемочной группы?
— Да, все верно… Харви Джим… Тихоня, но он был очень горяч, знаете ли… — Ее слабая, загадочная улыбка сообщает нам все, что мы, вероятно, захотели бы узнать об этом Джиме. — А этот… Как же его звали? Ох, потом вспомню. Иногда что-то приходит на ум в тот момент, когда это совсем ни к чему, например у банкомата, когда я пытаюсь вспомнить свой номер, или посреди ночи, но в конце концов я все равно вспоминаю что нужно. Ну что, барышни, давайте же поедим, пока все не остыло!
Самым тяжелым в смерти мамы — тяжелее, чем что бы то ни было! — было осознание того, что ее не вернуть. Она всегда будет где-то еще: в могиле на оксфордширском кладбище, в коробке в заброшенном доме, случайно пойманной на снимке… Раньше, что бы я ни делала и куда бы ни шла, она всегда была со мной. А теперь это не так. Теперь ее вообще нигде нет, если не считать щелей и петель времени, суть которых я не могу понять и не могу контролировать. И даже если я найду способ вернуться туда, что бы ни случилось, я снова вынуждена буду ее покинуть.