Чтение онлайн

Колени подкашиваются, и я вижу, как небо ускользает от меня, пока я бреду, шатаясь, по улице, — прямо перед тем, как мою голову пронзает ослепительная боль, а затем я чувствую удар, и все теряется во мраке.

Ноги. Светлые тона. Каблуки. Желтые вспышки. Через меня переступают чьи-то ноги в красных сандалиях.

Подол чьей-то плиссированной летней юбки щекочет мое лицо. Мимо проносится поток занятых людей, и мне открывается вид на улицу — спокойную и пустынную, если не считать пожилой дамы, тянущей за собой тележку. И в то же время я слышу, как группка женщин обсуждает какого-то парня по имени Поли и то, какой он жуткий говнюк. Они проходят по той же дороге, по которой бредет старушка. В тот же самый момент. Это выглядит как двойная экспозиция.

И тогда я понимаю, что на самом деле меня здесь нет. Никто меня не видит. Эти ноги ступают не на меня, они ступают сквозь меня.

А не чувствую я этого потому, что одновременно я здесь и не здесь. Я существую и не существую. В данный момент я вне всего.

Теперь я понимаю, какого именно покоя так отчаянно жаждала мама. Я увидела лишь проблеск того, каково это — быть призраком. И чувствую, что если бы нашла способ поднести руки к глазам, то рассмотрела бы, как мои частицы разлетаются по воздуху.

Вспоминаю, о чем она говорила на той пленке. О тех причинах, которые толкнули ее на этот поступок, и меня пронзает острая боль. Этого не может быть, просто не может!

Мы сидели там, в темной грязной комнате, взявшись за руки. Мама так приблизилась к камере, что нам было видно лишь половину ее лица. Вначале она говорила, что ее всю жизнь неотступно преследовал призрак. А затем посмотрела прямо на меня.

— Луна, я не хотела говорить тебе этого. Но теперь я понимаю, что должна. — Она отвела взгляд от камеры, и еще до того, как она это сказала, я вдруг поняла, что последует дальше. — Меня изнасиловали. Дома. В моей собственной спальне. Тот, кого я знала и кто мне нравился, тот, кому, как я думала, могу доверять.

Она закрыла глаза, и я увидела, что она пытается отогнать нахлынувшие воспоминания и все ее морщинки, такие знакомые нам, становятся еще глубже.

— Это было ужасно. Мне было очень больно. На секунду я даже потеряла сознание, а когда пришла в себя, то поняла, что он душит меня. Боль… Его руки… Я так пыталась вдохнуть. Я знала, что если снова потеряю сознание, то уже никогда не очнусь. Я думала о Генри, о своей сестре, даже о вас, своих детях, и о будущем, которого я так страстно желала. Я не хотела умирать, я просто отказывалась умирать по вине такого, как он. Я не очень хорошо помню… не помню, откуда во мне взялись сила и злость. Помню только, что отказалась умирать. И в тот момент мне стало ясно, что если я останусь в живых, то он — не должен. Я ударила его между ног. Он взбесился и ударил меня, но потерял равновесие. А затем упал — поскользнулся в крови. Моей крови. Я услышала хруст — он ударился головой об угол шкафа. Помню, как он лежал там, между моей кроватью и шкафом. А я… уперлась коленом ему в грудь, схватила его за волосы и ударила головой о шкаф еще раз, изо всех сил. А потом еще раз. И еще. Я делала это снова и снова, пока его кровь не залила пол. Била до тех пор, пока он не обмяк и не умолк. Мне было двадцать лет, и я убила человека. Человека, которого все любили и уважали. Зато я осталась в живых. Не позволила ему убить меня.

Летнее небо у нее над головой растеклось по грязной стене, испятнанной плесенью.

Мы смотрели на нее, не отрывая взгляд. Мама сделала глубокий вздох, и я увидела, как напряжение от того груза, с которым ей все это время приходилось жить, наконец свалилось с нее.

— Я не могла пойти в полицию. К тому же в то время мы обращались отнюдь не к копам, когда кто-то из нас попадал в неприятности. Но в любом случае это было неважно, потому что я знала, что мне не поверят. Он был одним из столпов общества, его любила не только я, но и вся округа. Мой отец так уважал его. Считал его очень хорошим человеком. Так что я знала: во всем обвинят меня, ткнут меня в то, что я была вызывающе одета и пригласила его в свой дом. Они скажут, что я решила его соблазнить. Я знала, что так будет, потому что такое было время. Девушка вроде меня, которая любит мини-юбки и майки на бретельках… такая девушка как будто сама напрашивается на нечто подобное. Бог мне судья, но до того, как это случилось со мной, я и сама думала так же. И вот я сбежала. Тринадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, в ночь затмения. В городе было совершенно темно, если не считать пожаров мародеров. Настоящий хаос. Полиции не было, на улице были только те, кто задумал что-то гадкое. Идеальная ночь, чтобы скрыть преступление, и мне повезло, что у меня была сестра, которая знала, что делать. Если бы меня пошел искать папа, а не Стефани, все обернулось бы совсем иначе.

Ее взгляд метнулся от камеры в угол — туда, где все это произошло. А затем мама снова посмотрела в объектив.

— Стефани тогда встречалась с парнем, который был шестеркой у местной мафии. Он знал нужных людей. Тех, которые могли разобраться с такой проблемой. Да и он был готов на все ради Стефани.

А она… даже глазом не моргнула, просто начала действовать. У нее и мысли не возникло вызвать полицию или рассказать кому-нибудь. Она побежала и набрала ванну — вода была кипяток, и ночь тоже. Ей пришлось разрывать мою одежду, на ней было столько крови… в том числе и моей. Я помню, как она обняла меня за плечи и отвела в ванную, какой горячей была вода — почти невыносимой, и кожа у меня стала красная, как мясо. Я сидела в ванне, пока вода, розовая от крови, не остыла и я не начала дрожать… А потом Стефани пришла за мной. Она сказала, что все улажено, я не должна никому говорить о случившемся. Я собиралась уехать с Генри, как и планировала. Я была в шоке, но и она, я думаю, тоже. В день, когда я была готова бежать и хотела найти Генри, я увидела в ванной остатки того платья. Я схватила их и затолкала за шкаф в своей комнате. А потом вылила на пол целую бутылку отбеливателя и оставила так. В самолете по пути в Англию меня начало трясти, и я не могла остановиться. Генри думал, что меня пугает новая жизнь, но на самом деле меня пугал секрет, который я оставила в старой жизни, и еще один, тот, который я забрала с собой.

Мамины руки, такие нежные и чувствительные, задрожали от эха пережитого страха, и она потянулась к сигарете, терпеливо дымящейся в пепельнице.

— Луна, я узнала о тебе через пару недель после того, как мы приехали в Лондон. Я знала, что ты от него. Я думала, что возненавижу тебя, а Генри возненавидит меня. Когда я сказала ему, что беременна, он не стал задавать вопросов, хотя и знал, что это не его ребенок. А я не могла рассказать ему, как все произошло. Я даже думать об этом не могла. Возможно, он чувствовал, что произошло, но, даже если так, не задавал вопросов, да я все равно не могла говорить об этом — ни тогда, ни вообще когда-либо. Я поняла, как мне повезло, когда он обнял меня и сказал, что любит нас обоих. Я подумала, что смогу смириться и не думать об этом. Что, если Генри действительно меня любит, я смогла бы обрести покой. И я любила тебя, Луна. Думаю, если бы не ты, я бы покончила со всем этим еще тогда, когда просыпалась от кошмаров. Но ты подарила мне еще тридцать лет жизни, любви и радости. И Пиа тоже. Я была так счастлива, что у меня есть две чудесные дочки и тридцать лет счастья, которого я не заслуживала. Тридцать лет, которыми я так дорожу и за которые так благодарна.

Она обернулась к заходящему солнцу, и свет пролился на ее профиль.

Пленка продолжала крутиться в проекторе — тук, тук, тук… В следующую секунду запись оборвалась, и свет залил гниющую стену.

А затем я вскочила и бросилась наутек.

Что-то твердое больно упирается мне в шею, и мир обретает четкость. Мальчишка не старше десяти схватился за камеру и пытается сдернуть ее с моей шеи.

— Ну-ка отдай, ты, мелкий засранец! — кричу я, схватившись за туго натянутый ремень.

— Идите к черту, дамочка! — Он дергает так сильно, что ремень обжигает мне шею, а затем я вижу, как он удирает, и люди вокруг даже не пытаются его остановить — просто смотрят, и все.

— Остановите его! — Я вскакиваю на ноги. Чувствую привкус крови на языке, шея болит, мне хочется плакать. — Пожалуйста, остановите его, это камера моего папы! Я не могу потерять и ее!

Мальчишка добегает почти до конца улицы, и в тот момент, когда я уже готова расстаться с надеждой вернуть камеру, он вдруг с размаху врезается в живот какого-то высокого мужчины, одетого, несмотря на жуткую жару, в костюм с галстуком.

Мужчина хватает его за шиворот порванной рубашки и шепчет что-то на ухо. Что бы он ни сказал, мальчишка тут же перестает сопротивляться.

Я смотрю, как мужчина оттаскивает мальчишку в угол так, что его ноги едва касаются земли, и слезы обжигают мои щеки.

Мужчина подтаскивает его ближе, и мальчишка протягивает мне камеру. Я хватаю ее и прижимаю к груди.

— Что нужно сказать, Рики? — Голос мужчины кажется мне знакомым. Точнее, не сам голос, а его тон — авторитетный и уверенный. — Что? Нужно? Сказать?

— Простите, мэм, — бормочет мальчик и улепетывает сразу же, как только мужчина разжимает хватку.

— Спасибо! Не представляю, что бы я делала, если бы потеряла ее. — Я смотрю в его светлые голубые глаза, обрамленные темными ресницами, и, как только он улыбается, тут же осознаю, кто это. На секунду любопытство вытесняет все остальное. Но это совершенно точно он, даже несмотря на то, что в последний раз, когда я видела мистера Джиллеспи, он был на тридцать лет старше.

— Мисс, вы хорошо себя чувствуете? — Он окидывает взглядом мое залитое слезами лицо и поддерживает меня под локоть. Я с благодарностью держусь поближе к нему.