Пасечник
Шрифт:
Иван прислонил свой главный инструмент к стене и удовлетворённо потянулся. Умаялся, конечно, притомился, но всё же не сверх меры. Зато главная работа сделана, осталось лишь сложить печь да покрыть крышу. И если с печью какое-то время ещё можно потянуть, то с крышей тянуть было некуда: вот-вот начнутся дожди, и то, что ещё уцелело, пропадёт окончательно.
День уже клонился к вечеру, и выход на разведку по местным торговым точкам Терентьев отложил до утра. Сейчас же, пока ещё светло, решил прогуляться по округе. Набрать травок, пока морозом не побило, листочков, покуда не облетели, да ягодок пока птицы не склевали. Зашел на пару километров, собирая по пути будущий чай, и остановился
Иван и прежде, в бытность свою егерем, любил постоять и послушать. Лес — он ведь полон звуков. И тому, кто умеет соблюдать тишину и быть внимательным, он может многое рассказать. Иногда Терентьеву даже казалось, что он слышит в шелесте листвы, в шорохах и потрескиваниях, в птичьем гомоне некие слова, которые до него пытаются донести. Но вот беда: за всё время он так ни разу и не смог разобрать ни словечка.
Егерь замер, подождал пару минут, чтобы потревоженный его шагами лес успокоился и вернулся к обычным своим занятиям и принялся вслушиваться. Как и прежде, он отовсюду слышал издаваемые лесом звуки. Но в этот раз они казались отчетливей, чем прежде, звучали яснее и чище. И вот, в какой-то момент Терентьеву померещилось, что он вновь слышит обращённые к нему слова. Он напряг слух, и разобрал, наконец: отовсюду, от травы, от кустов и деревьев исходило приглушенное бормотание:
— Ведун! Ведун! Ведун!
Если бы не твёрдые жизненные принципы, на этот раз у Терентьева были все шансы наконец-то удивиться. Он тряхнул головой, прогоняя назойливый бубнёж, и сделал несколько шагов. Похрустел упавшими веточками, пошуршал опавшей листвой, разгоняя лесные звуки, и вновь остановился. Чтобы поверить, что сейчас была не галлюцинация, требовалось повторить опыт.
На этот раз он услышал лес намного быстрее и яснее. Стоило как следует прислушаться, как пространство вновь наполнилось тихими шепчущими голосами. Они доносились со всех сторон и поначалу казались неразборчивыми, но стоило выделить какой-то один, и сразу становились понятны слова.
Звуки, доносящиеся от травы походили на лепет полугодовалого ребёнка. Кусты подлеска уже довольно чётко выговаривали:
— Ведун!
И при этом с легким шелестом качали ветвями. Ивану в этом шелесте почудилось радостное приветствие, но ничего больше расслышать не удалось. Лишь высоченная двухобхватная сосна оказалась в состоянии поддерживать мало-мальски связный диалог.
— Веду-ун! — гудела она. — Веду-ун хорошо-о.
Егерь подошел к дереву, прикоснулся ладонью. Под рукой, под толстой морщинистой корой, мелкой дрожью от корней к вершине прошла волна удовольствия и осыпалась вниз дождём порыжелых иголок:
— Хорошо-о!
Иван и сам почувствовал себя хорошо. Где-то в груди — вернее, чуть ниже, в подвздошье, зажегся слабенький огонёчек. От него по всему телу разошлось нечто, чему Терентьев названия пока не знал. Каждая клеточка буквально зазвенела, переполненная энергией. Словно бы егерь не ворочал целый день брёвна, не махал топором, а буквально только что вскочил с постели, бодрый и отдохнувший.
— Эх, хорошо! — воскликнул он. — Спасибо!
— Веду-ун хорошо-о, — довольно прогудела в ответ сосна. — Приходи-и. Хорошо-о.
Иван улыбнулся и пошел дальше, еле сдерживаясь, чтобы не рвануть бегом со всех ног. А в солнечном сплетении так и остался крошечный, едва ощутимый огонёк. В таком состоянии егерь дошел до опушки леса, поглядел на проходящую мимо грунтовку, на едва заметную колею, отворачивающую с тракта сюда, в его лес, и направился обратно.
Солнце уже садилось. Пчёлы возвращались в единственный уцелевший улей. Терентьев подошел поближе, послушал: ничего связного, лишь монотонное басовитое гудение. Но, может, просто
время для визита неподходящее? Ну да ничего, утром он попробует ещё. А пока можно заварить чаю и, пока светло, попытаться восстановить колодезное ведро.Утром Иван поднялся чуть свет, радуясь необычной бодрости в теле. Идти в неведомый населённый пункт, который, судя по всему, находился где-то неподалёку, было рановато, а потому егерь, наскоро перекусив, взялся за колодец. Осторожно, чтобы не набросать вниз мусора, раскатил верхнюю часть сруба. Из оставшихся от сарая брёвен сложил три венца. Сбегал в лес, вырубил две сухостойные жердины и организовал примитивный журавль. Ведро было собрано из клёпок ещё накануне, и примерно час времени понадобился, чтобы до дна вычерпать затхлую, застоявшуюся воду. К его возвращению как раз должна была набраться свежая, чистая и холодная. Теперь не придется по каждому поводу бегать с туесом к реке. Черпнул ведром — вот тебе и чай, и похлёбка. Только надо бы котелок прикупить. Не дело это — кипятить воду раскалёнными камнями.
К десяти утра Терентьев стоял на дороге. В карманах — найденные в доме монеты, да на всякий случай пара золотых. Поглядел направо, поглядел налево. Пеших не было вовсе, зато хватало разномастных автомобилей. Народ активно ехал именно направо. Иван подумал-подумал, и споро зашагал туда, куда двигался основной поток.
Минут через десять рядом скрипнули тормоза, и на обочине остановился полуржавый пикапчик, некогда крашенный в оранжевый цвет. Сидевший за рулём дедок лет шестидесяти с виду, потянулся через сиденье и распахнул правую дверь.
— Садись, паря! — без лишних церемоний пригласил он. — Чего зря ноги бить? А моему Рыжику без разницы, что одного везти, что двоих. Он бы и троих выдержал, да нынче мало кто пёхом передвигается. Все на колёсах катить норовят. Оно, конечно, понятно: вместо двух часов минут за двадцать до Селезнёво доскочить можно. Ну и ботинки целее будут, конечно.
Иван про себя усмехнулся: похоже, деду нужны были свободные уши, чтобы было кому слушать его трёп. Ну да и ладно, лишь бы вёз. А с него не убудет: слова ведь можно и мимо пускать. Он привалился к правой дверце и глядел то на дорогу, то на обочину, то на деда, который, заполучив слушателя, балаболил без умолку. Рассказывал про каких-то своих знакомых, про жадных соседей, про вредную бабку, про непочтительную молодёжь, которая без телесных наказаний совсем отбилась от рук. Но болтать-то он болтал, а ничего дельного не выболтал.
С виду хозяин Рыжика был обычным деревенским жителем. Непритязательные штаны, которые можно было бы назвать джинсами; под новенькой и чистенькой рабочей курткой с непонятной аббревиатурой на груди красовалась фланелевая клетчатая рубаха навыпуск. На ногах рабочие ботинки, явно добытые по случаю либо за услугу. На голове — почти новая кожаная кепка в цвет пикапа.
Дедок, видимо, выложил все новости и принялся выспрашивать своего пассажира.
— Что-то не видел я тебя прежде, — прищурился дед. — Откель ты такой нарисовался?
— А ты и не мог меня видеть, — ответил егерь. — Недавно я здесь.
— А звать-то тебя как? — не унимался дедок, успевая при этом рулить пикапчиком, сигналить встречным и грозить кулаком дорожным хамам.
— Терентьев я, Иван, — ответил Иван Терентьев, рассудив, что эта информация ни разу не секретная.
— А-а! — сообразил что-то своё пикапчиковладелец. — Из армии, значится, вернулся! Жаль, родители не дождались. А они-то уж как ждали! Да вот не судьба, значится. Оба сгинули от неведомой хвори. Ходят слухи, что не сами они в домовину легли, что нашелся нелюдь, который помог. Так-то они крепкие были. Для мага полста лет — не возраст.