Парижанки
Шрифт:
Ее хотели выставить предательницей! Да что они о ней знали? Они видели ее богатство, но не знали о нищете, в которой она родилась. Они видели великолепный модный дом, но не знали о приюте, где она была вынуждена шить, чтобы заработать себе на хлеб. Они видели ее любовника-немца, но не знали обо всех тех мужчинах, которым она была вынуждена повиноваться, лишь бы выбраться из сточной канавы жизни. Ее прозвище Коко считали претенциозным псевдонимом, однако это имечко прицепилось к ней потому, что она вела образ жизни падшей женщины.
Но Шанель выжила и поклялась себе, что никогда не будет нуждаться. Она примкнула к немцам, поскольку видела,
Коко не могла оставить Шпаца скитаться по Европе, нуждаться, пытать удачу за игральным столом, а то и торговать чужими тайнами ради пары банкнот. Нет, гораздо надежнее было держать его возле себя, в удобстве и роскоши, к которым он так привык. Так за ним будет проще присматривать.
К тому же ей недоставало преданного друга.
Лозанна была скучна, как только может быть скучен живописный швейцарский городок. Знай себе любуйся озером и горами, чем все доступные развлечения и ограничивались. Конечно же, если сравнивать эту дыру с Парижем…
Но Париж ее не ждал. Во всяком случае, пока.
В этом доме Шанель заранее подготовила для Шпаца отдельную спальню на некотором удалении от своей, впрочем не исключавшем визиты друг к другу. Коко обеспечит его всем необходимым, и они проведут вместе многие годы, как он и говорил когда-то, в окружении комфорта.
Мысли Коко были прерваны звуком мотора подъезжающего автомобиля, и она поспешила в сад. Наконец-то приехал Шпац.
Он выбрался из машины, длинноногий и, как обычно, представительный, в темном костюме и коричневом пальто.
— Прости меня, дорогая, — поприветствовал он Шанель. — Глупая швейцарская полиция в Берне решила тщательнейшим образом проверить все мои документы. Я просидел у них четыре часа. Очень утомительно.
— Ничего, дорогой, главное, что ты уже здесь, — утешила его модельер. — Добро пожаловать в Швейцарию, любимый.
Они обнялись. Коко стукнуло шестьдесят четыре, и худоба ее стала скорее болезненной, чем элегантной. Шпацу был пятьдесят один год, что уже избавляло его от роли роскошного франта. Однако оба прилагали немалые усилия, чтобы удержаться в прежних амплуа.
После легкого обеда они вместе удалились в постель.
Коко с некоторым раздражением заметила, что во время прелюдии любовник не открывал глаз. Она понимала, что уже не молода, но не хотела смириться с тем, что ее дела настолько плохи. Мало того, Шпацу так и не удалось прийти в боевую готовность, несмотря на все ее усилия разжечь в нем страсть.
— Кажется, нам пора смириться с поражением, — едко произнесла Шанель, вытирая рот тыльной стороной ладони.
Он вздохнул и откатился от нее.
— Прости, моя дорогая Коко. Это путешествие и долгое ожидание в полицейском участке…
— Не нужно объяснений. Ничего страшного не случилось.
Но она снова почувствовала раздражение, заметив, с какой готовностью фон Динклаге оделся и с каким облегчением покинул спальню.
Вечером они ужинали в местном ресторане с дорогой, невкусной и тяжелой для желудка едой. Потом они вернулись домой, где сели возле камина, попивая коньяк и глядя в огонь.
— Сегодня, сидя в полицейском
участке, — начал вдруг Шпац, — я кое о чем подумал. Помнишь пьесу, на которую мы вместе ходили в Париже в сорок четвертом? Какая-то комедийная постановка по Сартру о людях, застрявших в зале ожидания.— «Взаперти», — подсказала она.
— Точно, «Взаперти». О чем она была?
— О том, что ад — это общество других людей, — мрачно пояснила Коко.
— Я не понял ее тогда, не понимаю и сейчас. В чем там смысл?
— Пьеса о трех проклятых душах, дорогой. И о том, что дьявол придумал для них расплату, заставив вечно сидеть взаперти в компании друг друга.
— Странные же идеи возникают у этих драматургов, — заметил немец, наливая им обоим коньяка. — Уверен, что в гестапо могли придумать пытку и похуже.
— Ты так говоришь только потому, что у тебя чисто немецкое воображение, — едко бросила кутюрье. — А Сартр говорит на универсальном языке.
— Ты на меня сердишься? — спросил он.
Шанель закурила и выпустила дым через нос. Из-за этой привычки у нее от никотина потемнели ноздри.
— Вовсе нет, — коротко ответила она.
— Нет, сердишься. Это из-за моей сегодняшней неудачи в постели? Можем попробовать еще раз ночью, если хочешь.
— Очень мило с твоей стороны, но нет, спасибо.
Ночью она хотела только одного: содержимого шприца в ее прикроватной тумбочке. Добывать наркотик, к которому она всерьез пристрастилась, становилось все труднее. К счастью, в Лозанне Коко нашла сговорчивого химика, который согласился снабжать ее морфием. За определенную сумму, разумеется.
Но она действительно злилась на фон Динклаге. Не только за отсутствие любовного пыла, но и за упоминание пьесы «Взаперти». Это была действительно страшная история о грешниках, вынужденных вечно жить друг с другом и со своими грехами. Шпац прикинулся прямодушным простаком, однако Коко знала, что он им не являлся. Он прекрасно понимал, о чем говорит: об их общем с ней будущем, о долгих годах изгнания.
Она встала и объявила:
— Я иду спать.
— Так рано? — удивился Шпац.
— Да. — Она больше не могла противиться желанию сделать укол. — До завтра.
— И до послезавтра, — произнес он с улыбкой, снова берясь за бутылку с коньяком. — И до после-послезавтра и так далее.
Коко поцеловала воздух над его головой и поспешила в спальню, навстречу забвению.
Два года Арлетти провела за решеткой, сменив столько тюрем, что уже и не помнила их названий. Хуже всего было в городе Аррас, в жуткой крепости, где гестаповцы пытали и расстреливали членов Сопротивления, а потом ее решили превратить в тюрьму для коллаборационистов.
Последний год актриса жила под домашним арестом в замке в Ла-Уссе-ан-Бри у пары сочувствующих ей коммунистов. Но это все равно была полная безысходности ссылка. Ей предписывалось каждую неделю являться в полицейский участок, и требование держаться подальше от общества было настолько строгим, что Арлетти даже запретили показаться на премьере фильма «Дети райка», ее величайшего триумфа, вершины актерской карьеры. Праздник прошел без нее.
В Париж ее отпускали только к врачу, когда начинало беспокоить здоровье, или для участия в очередном разбирательстве, где Арлетти выслушивала насмешки следователей и язвительные замечания адвокатов и судей, обсуждавших немыслимые «свидетельства» ее преступления.