Отвага (сборник)
Шрифт:
— Потому что элементы панели очень хрупкие, не дай бог раздавите — порежете перчатку! Осколки острые, царапнут по резине!
— Вообще-то перчатки прочные… Две оболочки. Если осторожно…
— Никаких осторожно! — Леонов выглядит встревоженно, будто они и впрямь прямо отсюда пойдут и полезут по плоскости. — В резиновой перчатке, под давлением изнутри, не чувствуешь силы нажатия. Я на тренировке в Ту-104 в скафандре обшивку салона пробил кулаком до дюраля и не почувствовал! Так что никакой самодеятельности и от инструкции ни на шаг! И вообще слушайте старших!
Сколько еще предстояло уточнений, увязок, предостережений. Какому шахматисту снится столь тщательный анализ предстоящей партии? На
…Ноябрь 1983 года. Первое и третье число. Ляхов и Александров дважды надевают скафандры, чтобы выйти за стены станции. Они уже четыре месяца в полете. Владимир Ляхов, опытный космонавт, из военных летчиков, истребителей-перехватчиков. Родом из Донбасса, сын шахтера, погибшего в сорок третьем на Курской дуге. Невысокий, плотный, очень решительный, быстро схватывающий любую обстановку, в разгар работы часто похож на лихого кавалериста в атаке. Саша Александров — вдумчивый, неторопливый, влезающий в любую техническую систему до самого дна — с замечательной космической родословной. Его родители еще в начале тридцатых годов работали с Королевым в легендарном ныне ГИРДе при запуске первой советской ракеты, такой еще далекой от нынешних.
Перед их первым выходом несколько дней нам с Земли казалось, что на борту «Салюта» не два жильца, а четыре… Столько забот требовала пара скафандров при их подготовке. Так их внимательно обхаживали с утра до вечера, испытывали и проверяли на прочность и жизнестойкость. Разве что не кормили и не поили. А так обходились крайне чутко и вежливо.
И вот… Это нам с вами одеться — даже в зимнее пальто — и выйти из дома можно в пять минут. «Протонам», чтобы открыть свою дверь, скажем, в 7.40 утра, встать пришлось в 1.30 ночи, за шесть часов до открытия люка. Умылись, позавтракали. Плавая из отсека в отсек, провели медицинский осмотр самих себя, технический — станции. Уже который раз за последние дни проверили герметичность всех люков внутри комплекса, снова поддули скафандры, снова проследили с секундомером, как их оболочки держат атмосферу внутри себя. Там только так: семь раз проверь — один раз открой. Подключили к себе медицинские датчики. Влетели в зону радиовидимости.
— Вы позавтракали? У вас хорошее настроение? — спрашивает Земля «старшинским» голосом Валерия Рюмина.
Они отвечают, что позавтракали и что хорошее. Они уже в скафандрах, заканчивают продувку и сейчас начнут десатурацию. Десатурация — это насыщение крови кислородом, подготовка организма к «высотной» атмосфере внутри скафандра. Пока она тянется, можно минут двадцать постоять, поговорить с Землей.
— По теплоощущениям как у вас, Володя? — с той же заботой спрашивает Рюмин.
— Прохладно, прохладно в скафандрах, — ежатся они там, наверху. Ляхов добавляет: — Помнишь, Валера, как в тот выход тебе было тепло, а мне холодно? Ты даешь на Землю «тепло», а я — «холодно».
Рюмину ли не помнить!
Оператором связи в этот день назначен космонавт Юрий Романенко. За приятный голос, спокойствие, хладнокровие, ободряющую чуткость. И понимание момента — тоже сам выходил в космос. Он докладывает экипажу, что пульсы у командира и бортинженера нормальные. 65 и 70 ударов.
— Смена к вам замечаний не имеет. Медицина получила телеметрию, дает добро на штатную работу. Только после открытия люка осмотритесь хорошенько, адаптируйтесь и не спеша начинайте.
— Хорошо, Юра, спасибо, осмотримся…
Сброс давления
в переходном отсеке, переход на автономное питание скафандров… И — комплекс уплывает из радиовидимости. Там, вдали, над другой стороной планеты, они должны открыть дверь и шагнуть за порог… Мы же здесь, только сверяя часы с циклограммой, можем сказать друг другу: вот… Сейчас!В этот момент всей своей незащищенной кожей чувствуешь, почему у них в документе, в удостоверении личности, которое вручает каждому принятому в отряд отборочная комиссия, в графе «должность» четко указано: «Космонавт-испытатель». Испытатель! Вот она, вершина этой испытательной пирамиды. Наглухо запирая себя в тесном футляре скафандра, упираясь лицом в защитное стекло, он должен вытравить из себя последние капли ксенофобии, страха замкнутости и тесноты, хранящегося в нашей подкорковой памяти с первобытных времен. А открывая люк наружу — капли такого же давнего страха бесконечной бездонной бездны. Он должен верить в надежность своего снаряжения так же, как мы верим в надежность воздуха и атмосферы, в прочность крыши и стен. Ежесекундно опасаясь за свою жизнь, выполнить там такую работу просто невозможно. А это профессиональное хладнокровие должно быть не только заложено в характере — его надо нарабатывать тренировками.
Напряжение и ожидание в Центре управления тоже достигло предела. Даже в буфете, в очереди за чашкой кофе, специалисты то и дело смотрят в листочки циклограммы. Вот бортинженер уже должен (тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо!) закрепиться на якоре возле люка и принять у командира телекамеру… А вслед за ней и фару…
…Своей цеховой группой толкуют о чем-то космонавты. В сборе тут сегодня почти все. Кто-то, как всегда, подходит к ним с фотокарточками и книгами — за автографом. Нет — отрицательно кивают. Это только потом. После успешной работы Володи и Саши.
Чувствуют там, наверху, эту солидарность «Протоны»? Зато мы, отпустив их, как никогда чувствуем надежный уют земной оболочки и виноватое ощущение собственной безопасности. Что ни говори, скорей бы их сюда — домой, под крышу. Ну, на худой конец, хотя бы в зону связи, услышать голоса.
Вернулись! Всех как выметает из буфета, коридоров, курилок, с лестниц. Все на местах — у пультов связи и управления, контроля систем. Вернулись — это весьма относительно. Комплекс где-то над югом Атлантики, и сигналы с него, выставив руки и уши антенн, пока с трудом ловят корабли. И, передавая друг другу, бережно подводят к наземным КИПам — командно-измерительным пунктам. «Космонавт Владислав Волков» — «Космонавту Георгию Добровольскому», «Добровольский» — «Космонавту Юрию Гагарину», «Гагарин» — родной земле…
Поэтому сначала связь идет, по их выражению, на «птичьем языке», через специальные усилители. Чтобы понять друг друга, надо говорить медленно и раздельно, по слогам.
— Ве-ди-те ре-пор-таж! — подает пример Романенко. — Со-об-щи-те о вклю-че-ни-и суб-ли-ма-то-ров, об от-кры-ти-и лю-ка…
Невесть откуда слышится такого же рода ответ:
— Вы-ход-ной люк от-крыт во-вре-мя… Су-бли-ма-то-ры ра-бо-та-ют…
Сублиматоры — это то самое водяное охлаждение, идущее через костюм, сплетенный из тоненьких трубочек. Как бы нательное белье-радиатор.
Рюмин тоже присоединяется к этому вселенскому речитативу:
— На-правь-те ка-ме-ру на ра-бо-че-е ме-сто у ба-та-ре-и.
В том же духе передается разрешение вывести из люка контейнер с ДСБ, а бортинженеру — на переход в рабочую зону.
— Я под-хо-жу к коль-це-во-му по-руч-ню… — Саша, значит, уже достиг середины станции.
— «Про-то-ны»! Ве-ди-те свя-зь нор-ма-ль-но! Вы у-же в зо-не у-ве-рен-но-го при-е-ма…
Юрий Романенко увлекся и сам не замечает, что по инерции все еще говорит по слогам. Но постепенно все проясняется.