Отвага (сборник)
Шрифт:
Поэтому Королев выбрал, а Совет главных конструкторов утвердил не просто молодого классного летчика, а человека с даром художника.
Вот и ему исполнилось пятьдесят, тому двадцативосьмилетнему пилоту и художнику. Его именем назван межпланетный корабль в одной фантастической повести. «Алексей Леонов». Что он сказал, когда узнал про это? Он сказал своим негромким, чуть смущенным, чуть мальчишеским голосом: «Я постараюсь быть хорошим кораблем…»
— …А когда вернулись мы с Пашей Беляевым, Королев спросил: что я тебе говорил перед стартом? Отвечаю: говорили, что ничего там делать не надо, только выйти и войти. Он спрашивает: а еще что? Да вроде больше ничего, отвечаю. Нет, ты хорошенько вспомни. Тогда я вспомнил еще — «попутного
Значит, страхи насчет потрясения психики оказались лишними. Воображение было потрясено, да. Леонов до сих пор не может найти краски земного производства, чтобы передать чистые контрасты космоса.
И в этот зеленовато-прозрачный бассейн с белыми фигурами в прожекторном свете тоже наверняка смотрит острым глазом художника.
— А вообще-то просто завидую. Я только мечтать мог вот так, как они, на подножке «вагона» облететь земной шар. Увидеть ночную Землю, пересчитать звезды… Обидно ведь — над Черным морем вышел, над Енисеем зашел. А скафандр как изменился? Я рукой до затылка достать не мог. Пальцы сжать — нагрузка в двадцать пять килограммов! За двенадцать минут разогрелся чуть не до теплового удара, температура тела поднялась до тридцати восьми. А они с водяным охлаждением работают по пять часов и еще просятся…
Вместе с ним и я чисто по-земному уже в который раз поражаюсь чуду этой тонкой и довольно гибкой оболочки — полускорлупы, получехла, способной выдержать температурные крайности межзвездной пустоты. Но больше всего мое доверчивое воображение поражено почти иллюзионистскими эффектами герметизации. Вот перчатка, надевается на руку на твоих глазах, простейшим движением. Никакой сварки и пайки, кольцо к кольцу, поворот, щелчок — и готово. В стык не проскочит молекула. Смотрю на конструкторов этого чуда, как на фокусников. А у них замотанные лица обычных земных инженеров. И всегда после открытия выходного люка, до самого его закрытия, повышенное сердцебиение, а может, и давление. Одно дело проверить эту молекулу на Земле, в лаборатории, другое — когда кто-то доверяет тебе свою жизнь и там, в бездне, испытывает на своей шкуре дело твоих земных рук. Ох поскорее бы протекали эти секунды под световым титром: «Фактическое время выхода».
И к слову — о счастье. Может, для специалиста главнее его и не будет, чем те слова Кизима, когда он еще в белом нательном белье, «тепленький» после скафандра, накинув на плечи куртку и надев «радиошляпу», спешит прокричать на Землю:
— Сколько уже выходов прошло — три подряд? А проблем никаких! Я просто влюблен в него, в свой скафандр! Удобно действовать, надежно, ювелирную работу можно делать! Руки и ноги подвижные, надо только подогнать под себя! Я когда в тот раз вышел, в подъеме немного давило, потом подогнал — все в порядке!
— Готовы скафандры к следующему выходу? — уточняет Земля.
— Готовы, мы их гладим, сушим…
Таких выходов у Кизима с Соловьевым только в одном полете было шесть. Но это наш скачок через двадцатилетие. Нам это очень легко. А им предстояло оттолкнуться от первых двенадцати минут, которые Леонов начал отсчитывать, когда встал на обрез шлюзовой камеры и первым из всех-всех людей всех времен и народов увидел целиком все Черное море. Без остатка, как на глобусе. Только живое, рябоватое от ветров и волны. И даже Балтику на горизонте. И даже Средиземное слева от себя — сразу и с Италией, и с Грецией. Кавказ, Сочи с отличной погодой, Цемесская бухта!
— А ведь вы все рекорды побили, Алексей Архипович.
— Какие?
— Им вот по технике безопасности запрещено отпускать леера, а вы от корабля отлетели…
— На семь метров! — смеется довольный Леонов. — И закрутился на фале, как волчок. Четыре отхода
от корабля выполнил. Теперь это не скоро повторят… Порядки строгие!Да, первый опыт — самый смелый. На сегодняшний взгляд, Леонов проводил довольно странные эксперименты. Пробовал корабль на устойчивость, отталкиваясь от него. И что вы думаете — раскачал, обнаружил, что можно «вручную» снаружи подправить ему ориентацию. Ну, по крайней мере, разрушить, если постараться. Это только говорится — выйти и войти. Только говорится. А тут солнце попало в объектив телекамеры, сожгло диафрагму…
— Что я не сделал? Должен был сфотографировать корабль. Фотокамера висела на груди, а манипулятор — на правом бедре. На Земле я его свободно доставал и включал аппарат. А тут давление снаружи снято, я сам как бы подвешен внутри скафандра, и из-за этой разницы буквально два миллиметра не дотягиваюсь до тумблера. Жаль — корабль такой красивый, серебристый, с развернутой антенной, четко видны даже реперные точки на корпусе… Стараюсь все запомнить, до последней детальки. Звезды сверху и внизу. Солнце даже через фильтр горит ярко, как у нас днем на чистом небе. А фильтр позолоченный, девяностошестипроцентной плотности. Я его попробовал чуть приоткрыть, хотя мне это запретили. Но любопытство сильнее. В глаза ударил невыносимый свет, как от близкой электросварки… И запомнил абсолютную тишину. Только шум своего сердца и дыхания в ушах. Как со стороны. Как будто дышит Вселенная…
Голос руководителя тренировки возвращает «Алмаза» к сегодняшней прозе. В динамиках громкой связи слышится:
— Вот сейчас был момент, когда вы оба отпустили поручни всеми четырьмя руками. Пусть хоть на секунду, но делать этого ни в коем случае нельзя! Хоть одна рука на двоих, но должна держаться за леер. Это понятно?
Надежность страховочного фала, конечно, проверена и перепроверена. Но лучше всего все же — надежность собственной руки.
— Фал трудно сворачивать в бухту! — тут же отбулькивают в ответ космонавты (мол, и за вами, уважаемые методисты, должок). — Борешься с ним, как со спрутом…
— Видим… — сочувствует обучающий. — Начинаем думать. К следующей тренировке что-нибудь предложим.
Выход в открытый космос стал обязательным зачетом для улетающего экипажа. Не знаю, всех ли моряков учат сейчас плавать. Может, при спасательном жилете, да и вообще на корабле, который больше похож на плавающий город, напичканный электроникой, это сейчас ни к чему. Космонавту же чаще и чаще приходится «нырять» в забортный вакуум — и редко кто в последних полетах этого избежал. Почему? Чем им неинтересно внутри корабля? Там и уютнее, там и спокойнее…
…В 1969 году, когда Владимир Шаталов и Борис Волынов впервые в космонавтике состыковали свои пилотируемые корабли — «Союз-4» и «Союз-5», — смешно вспомнить, но внутреннего перехода из объекта в объект еще не существовало. Поэтому бортинженеру кандидату технических наук Алексею Елисееву и инженеру-исследователю Евгению Хрунову пришлось наружным путем, облачившись в скафандры, идти «от Волынова к Шаталову». Если бы этот способ общения экипажей сложносоставных комплексов на орбите утвердился и остался единственным, то с трудом представляется, как все они объединялись бы для совместной работы, как разгружали бы грузовые корабли, приходящие к «Салютам» со снабжением.
Но конструкторы придумали внутреннюю дверь, именуемую переходным люком, и необходимость бродить пешком по палубе для этого отпала.
В следующий раз выйти наружу пришлось уже в 1977 году, в декабре, почти под самый Новый год. Новехонькая станция «Салют-6» попала под вопрос. Это было более чем обидно — только успели запустить. А ведь она должна была открыть новую эпоху в обживании космоса. Два стыковочных узла — это практически неисчерпаемые возможности и снабжения комплекса, и смены экипажей, несущих вахту. Только один из этих узлов сразу не сработал.