Чтение онлайн

Потому что это самый жестокий способ сделать. Потому что она собирается попросить меня о настолько чудовищном поступке, что выйдет намного эффективнее, если она не будет похожа сейчас на Фредди Крюгера.

– Я каждый вечер выпиваю чашку «Овалтина», – говорит Джун. – Память еще не настолько плоха, чтобы я об этом забыла. Помогает уснуть, когда все остальное не работает, но распорядок успокаивает лучше, чем само питье, если честно.

И вправду честно. Слишком честно для нас обоих.

Джун наклоняется, роется в своей старой, потрескавшейся кожаной сумочке и достает

листок бумаги.

– Тут номер одного парнишки. Хочется придумать какое-нибудь красивое имечко для торговца наркотиками, но не выходит. Хотела сама купить эту штуку, но он не согласился. Бог знает, что, по его мнению, могла сделать с ним семидесятипятилетняя старуха – не самый подходящий кандидат на роль копа под прикрытием, – но мне он не продал.

Я спрашиваю, что она хочет, чтобы я купила, – вот только уже знаю, потому что это уже случилось, и я всего лишь кукла чревовещателя с рукой в заднице, заново учу и заново совершаю то, что уже сделала, исключительно ради моей боли и страданий.

– Называется «Оксиконтин», – сказала Джун. – Читала о нем в интернете. Тебе нужно только размолоть таблетки и насыпать их в мой «Овалтин». Я уплыву, вроде тихо и мирно. И знаешь, что самое лучшее? Моя память – такое решето, что я даже не запомню, что просила тебя.

Она смеется, и я плачу, не от самого предположения, хотя оно достаточно жуткое, но от понимания, что я уже потеряла бабушку, потому что та женщина никогда не попросила бы свою внучку выполнить такое поручение.

Смазанная картинка, волна тошноты, будто меня трясут внутри «снежного шара», – и кухня становится клекочущим, душным, визжащим боулингом, в который я пришла, чтобы купить наркотики для убийства своей бабушки.

В боулинге полно ребят моего возраста, все они всасывают жизнь летних каникул. Я замечаю парня постарше – стоит отдельно от основной толпы, спиной ко мне, поджарое тело оперлось на игровой автомат, – и как-то понимаю, что пришла встретиться с ним. От него исходят флюиды, как от старосты на школьной экскурсии.

Я подхожу к нему, неохотно, словно актер в пьесе, на которую не проходил прослушивания; ковролин вязнет под ногами, сигаретный дым порождает призраков, обитающих здесь вместе со мной. На парне бейсболка с логотипом NYC.

– Всё путем? – Мне совсем не путем. Я так далеко от этого, как только можно.

– Чего путевого в такой говняной дыре с толпой пацанов? – отвечает он.

Он не оборачивается, когда говорит. Я пытаюсь разглядеть его лицо в экране автомата, но вижу только бейсболку и тени.

Произношу слова: «Слышала, ты можешь кое с чем помочь мне. Одна женщина по имени Джун спрашивала о той же помощи, но ты сказал нет», – и тогда парень оборачивается.

Нет.

Нет, это невозможно.

Я знаю парня.

Я видела его раньше, не сознавая, что видела его раньше. Это дилер из паба, тот, с дырой в носу, тот, которому я не дала убить диджея – вмешательство, означающее, что я заперта здесь в тошнотворном проигрывании моих прежних грехов.

Торговец наркотиками, к которому меня послала бабуля Джун, был Райаном.

Я не помнила его, когда была с Джо. Стала бы я действовать

иначе, если б помнила? Было ли что-то еще, кроме желания поступить правильно, заставившее меня ударить его, обрекшее меня на Ксилофонного Человека?

– Я пришла покупать, – говорит мой рот Райану, – а не трепаться.

Ему это понравилось, такое нахальство. Ему это нравится сейчас. Он не говорит этого, но глаза говорят за него. Мне нравились эти глаза, этот взгляд. До сих пор нравятся.

– Твоя бабка просила сорок таблеток. Это тянет на десятку, если ты «свинья».

– Думаешь, «свиньи» нанимают шестнадцатилетних девчонок?

Ухмылка на лице.

– Если тебе шестнадцать, то мне шестьдесят с хвостиком. Я продам тебе десять, за сотню.

В моей груди разгорелся огонь, я вошла во вкус.

– Ты псих, если думаешь, что я заплачу больше семидесяти.

Ему понравилось торговаться, договариваться там, где он привык к покорному согласию.

– Счаз. Меньше восьмидесяти не будет.

Я улыбнулась, и мы сошлись. Пропечатали соглашение, истинный смысл которого не понял ни один из нас – ни тогда, ни потом.

* * *

Я на него запала, потому что мне нужно было на что-то запасть.

Ни матери, стоящей этого названия, ни бабушки, желающей только умереть. У меня не осталось никого, чтобы верить, и было проще простого вбросить все мои надежды в Райана, с его понтами не по годам. Бонни и Клайд из «Все за десятку», так нас звали дружки Райана. «Типа это плохо, – всегда отвечал он. – Я, блин, обожаю “Все за десятку”, ага».

Дни ускользали в недели, на краю зрения маячил конец летних каникул, бабушкина память срывалась с привязи все чаще и чаще. Правда, она никогда не забывала попросить. Никогда.

«Сегодня вечером, милая?»

Эта надежда в ее голосе, эта мольба, когда она за всю жизнь ни разу не молила и не просила.

«Сегодня вечером, милая?»

Это поскуливание, эта дрожь, это отчаяние, надежда, что скоро все кончится, что я возьму наркотик, растолку в порошок, насыплю в ее питье, чтобы она выпила весь яд, и он впитается в ее вены, ее душу, ее мозг.

«Сегодня вечером, милая?»

Мир снова трясется и пылает, время скользит вперед, и я в потрепанном «Форде Фиесте» Райана, том самом, в котором мы с Джо следовали за ним в парк.

Когда это было? Часы назад?

Дни?

Годы?

– Я сделаю. Быстро, типа безболезненно, когда она спит.

Я оборачиваюсь к Райану – в левой руке у него «косяк», правая на руле, принц бандитов всем на обозрение, на обозрение всем туристам банковских выходных, текущим по главной улице Скегнесса, воздух горячий и липкий.

– Скажи слово, и я сделаю.

«Тот вечер. Меня привело в тот вечер, когда я ее убила».

– Я сама, – слышу я свой голос, и мертвая я из сейчас проклинает себя юную часть из тогда, бесится от злости на ее глупость, неспособность увидеть красный флаг кривизны, мужчину на много лет старше ее, небрежно предлагающего совершить ради нее убийство, вручить ему валентинку, вымоченную в крови ее бабушки.