Чтение онлайн

— Ну, сосед, что скажешь?

Тот махнул рукой:

— Да вот зашёл сказать, что баня у тебя загорелась. Только, наверно, уже сгорела.

Короче, хоть и медленно, зато верно и до конца доводит свои дела этот чистый, дисциплинированный старик. А старуха его — полная противоположность. И за собой, и за домом не смотрит. Оконные рамы наглухо заклеены бумагой, на листьях комнатных цветов слой пыли, пианино сплошь заставлено пустыми флаконами из-под духов. Печь белили лет восемь назад, когда хозяйка переделала её на круглую, несмотря на долгие охи и ахи мужа. Из-за этой переделки на потолке, немного левее от входа, образовалась четырёхугольная заплата. Печной выступ Пелагея Андреевна

сделала своеобразным складом. Там было всё — от горшка для масла с торчащим помазком из перьев до стеклянной банки с ржавыми гвоздями. На самой середине стоят коробки с чаем и со спичками. Сколько лет уже бывает Ваня у соседей и не помнит случая, чтобы строгий порядок этих коробок был когда-нибудь нарушен. Вообще в этом доме не любят переставлять вещи. Пианино всегда у передней стены, рядом большой фикус, чуть подальше окованный железом сундук и вплотную к нему придвинута кровать Пелагеи Андреевны. У спинки её кровати большая дверь в комнату Василия Петровича.

Вещи, говорят, похожи на хозяина — действительно, что-то было похоже на жильцов этого дома в таком расположении мебели. Сундук за фикусом напоминал ещё и клад, зарытый в лесу под зелёным деревом. А кровать рядом с дверью в комнату казалась будочкой или сторожкой, охраняющей хозяина от чужого взгляда.

На этот раз Пелагея Андреевна угостила ребят молочной кашей. Самовар не поставила, чтобы не было нужды бегать во двор за щепками. Сама же выпила ковш холодной воды из ведра, висевшего на крючке у двери, поморщилась и проворчала, что вода в последние годы совсем не та, что была раньше.

Сразу после ужина Пелагея Андреевна послала ребят закрыть оконные ставни. По всему видать, сегодня она в какой-то тревоге. Оставшись одна, перекрестилась перед каждым окном, заперла ставни изнутри. Потом, когда ребята вернулись, навесила большой замок, величиной в два кулака, на дверь «кабинета», как называлась комната хозяина, и таким же замком закрыла наружную дверь. Наконец, она вернула все ключи на место, под фартук — с ними Пелагея Андреевна и во сне, видать, не расставалась.

— Мы сейчас как в крепости, — улыбнулся Харис.

— Бережёного бог бережёт, — сказал хозяйка. — Раз уж в ясный день украли козу, то чего не сделают ночью…

Ваня покраснел до ушей. Хорошо хоть лампа светила не ярко.

Пелагея Андреевна, застилая постель, продолжала:

— В последнее время стали ходить вокруг да около подозрительные люди. Сегодня какой-то косоглазый вертелся, будто коршун вокруг цыплят, пока не зашёл прямо в дом. Не пустите ли на квартиру, говорит, сатана. Вот, мол, учиться приехал. На курсы, хочу быть шофёром. А у самого под носом ещё не высохло. И косые глаза хоть бы минуту были спокойными. Обрыскал всю комнату, осмотрел даже потолок и двери. Я сразу почуяла: послали его сюда. Вон, говорят, на Гостинодворской один остался в доме, а ночью двери открыл всей шайке, связали старуху и весь дом обчистили. Потому я теперь и наружную дверь запираю. Мои замки заграничные, дай бог каждому, к ним ключей не подберёшь.

Мальчишки легли у печки на полу.

— Того подозрительного, что ходит вокруг, я знаю, — сказал Харис, укрываясь до подбородка старым одеялом.

— Кто же это?

— Косой Гумер.

— Откуда?

— С нами учился. Но живёт он за парком. И квартира ему ни к чему.

— Зачем же он ходит? — забеспокоилась Пелагея Андреевна.

— Кто его знает…

Под печкой запели, соревнуясь, два сверчка. На стене, обгладывая бумажные обои, зашуршали тараканы. В доме темно. «И в могиле, наверное, так же», — подумал Ваня. Вспомнился Нигмат…

Пелагея Андреевна захрапела. И Харис уже спит. У него-то на душе спокойно. Есть ли на этом свете что-либо тяжелее мук совести,

прогнавших покой и сон? Пусть, оказывается, человека лучше терзает голод, чем нечистая совесть… Вот почему тётя Хаерниса часто повторяет своим детям татарскую пословицу: голодно брюху, зато ушам спокойно, и всегда учит Хариса ходить прямой дорогой. Правда, и его, Ванина мама, с пути не сбивает, по-своему строгая. В тот раз, когда играли у церкви, она даже за кочергу схватилась: для того, мол, тебя растила, чтобы ты был разбойником? И порванные штаны не залатала. Пусть знает… И действительно, барабус посчитал его за вора. Если бы не дядя Бикбай, увели бы в милицию…

Ваня спал неспокойно. Вертелся, говорил во сне, тяжело вздыхал и внезапно проснулся от какого-то грохота. Гром? Но вечером было так ясно. Правда, летом погода меняется быстро. Ваня снова задремал. Однако тут же разбудили его приглушённые удары на крыше. Он прислушался. Что это? Кошки? Нет, не похоже, кто-то ходил по крыше. Вот шаги уже послышались на потолке, у самой двери. «Отгребают землю, которой там присыпаны доски. Зачем?.. А! — догадался Ваня. — Ищут на потолке залатанную дыру — то место, где раньше выходила печная труба. Хотят забраться в дом…»

Ваня шепнул тревожно:

— Харис!.. Харис, говорю!

Но тот не просыпался. Тогда Ваня потряс его за плечо:

— Вставай!

— А что случилось?

— В дом воры лезут…

— Какие воры? Я ничего не слышу.

— А ты прислушайся. Ходят на чердаке… Вот, вот! Разгребают землю…

— Кошки, — решил Харис…

— Да нет же, не кошки.

— А может, леший?..

— Сам ты леший.

Наверху кто-то чиркнул спичкой,

— Давай огонь, — вскочил Харис.

Ваня, встав на цыпочки, потянулся к стене рукой, — тишину дома нарушил щелчок выключателя, но свет не зажёгся.

— Провод перерезали! — прошептал Ваня.

Он дрожал то ли от страха, то ли от предчувствия беды, которая вот-вот обрушится им на голову.

— Это Губа со шрамом.

— Какая губа? — не понял Харис.

— Тот вор, что зарезал Машку. Его сюда привёл Косой. Они теперь хотят украсть вещи Пелагеи Андреевны. Ключ от сундука у меня требовали… — Ваня задохнулся и, чтобы не кашлянуть, закрыл рот ладонью.

— Вот оно что! — удивился Харис. — Вчера Косой и приходил за этим?

— Да… Раз я не согласился, решили теперь через крышу…

С потолка на пол посыпался мусор.

— Что же нам делать? Разбудить хозяйку?

— Пока не надо.

Ваня зажёг спичку. Подняв её над головой, осмотрелся. Пелагея Андреевна, уткнувшись в подушку, спокойно спит. Рядом растерянный Харис. Фикус в углу с опущенными пыльными листьями, кажется, тоже замер в ожидании, что спокойствие будет нарушено. Пианино просит: я проспало тут всю жизнь и мой сон, пожалуйста, не прерывайте. А вот сундук со звоном, будто внутри у него зажжён огонь, сверкает красноватыми полосками железа. И дева Мария на иконе, что-то чувствуя, наклонилась к сундуку в тревожном ожидании. Ваня снова посмотрел на Пелагею Андреевну. Спит безмятежно. Вон и бородавчатый ключ торчит…

Спичка погасла.

— Давай другую, — шепнул Харис.

На этот раз Ваня зажёг свечку под иконой. Мальчишки прислонились к печке. Две короткие доски на потолке уже приподняты. Когда зажёгся в комнате огонь, те, что были наверху, замолкли, стали совещаться шёпотом. Кровать и печка им, должно быть, не видны.

В доме стало тихо. Каждая сторона ломает голову, что делать дальше. Ваня взял из печного проёма фунтовую гирю и снова положил её — не годится. Потом заглянул в горшок с маслом, потрогал стеклянную банку, наполненную ржавыми гвоздями, — не то. Прошёл осторожно к столу и, выдвинув ящик, достал оттуда нож и вилки.