Чтение онлайн

В Эстонии мне всё не понравилось. Абсолютно всё. Море было такое мелкое и грязное, что к нему подходить было противно, не говоря о том, чтобы в нём ещё и купаться. В первый день выхода на море я, преодолев отвращение, всё-таки смог пройти по колено в воде около ста метров, но оно было ещё и холодным, и у меня навсегда отпало желание, лезь в эту грязную лужу. Эстонские девочки мне совсем не понравились. Красотой они вовсе не отличались, зато отличались врождённой эмоциональной тупостью. Мне не понравилась тёткина подружка, а особенно её золотушный отпрыск. Единственное занятие, которое я сам себе смог с большим трудом придумать, было ходить в лес по грибы и по ягоды. Скука была смертная, а тоска безысходная, и так три недели с лишним. Больше я никогда в эту Эстонию не ездил, и никогда не поеду, ну её в задницу вместе со всеми эстонцами.

Однажды, где-то дня за три или четыре до отъезда в город-герой Москву, я забрёл туда, сам не знаю куда, а всё из-за того, что я спёр у тётки сигарету и в лесу её выкурил. Мозг мой малость потёк. Чтобы добраться до места дислокации моей тётки, её подружки и её отпрыска, пришлось выйти

из леса и идти вдоль моря. Не стану описывать красоты местной природы, как это делают авторши книжки про Лето в Пионерском Галстуке, зато перейду прямо к сути. Надо экономить время и бумагу, ибо лес – наше богатство. Берегите лес, господа! Шёл по берегу отряд, шёл издалека. На самом деле я шёл совсем один, слева море, справа лес, зато народу не видать совсем. Подумав пару минут, я продолжил свой нелёгкий путь и случайно наткнулся на нудистку. Есть мнение, что в те времена в Стране Советов нудистов не было, но мнение это в корне ошибочно. Не было такого понятия, как нудизм, однако голые бабы валялись на берегу Балтийского моря в изобилии, от одной до четырёх штук на погонный километр унылого побережья. Несколько раз я своими глазами видел их издалека, а вот до этой было всего-то метра три. Как-то слишком уж неожиданно я выскочил из-за угла, ну и эта самая нудистка вовремя не успела развернуться ко мне задницей. Ситуация была несколько двусмысленной. С одной стороны подглядывать не хорошо, но с другой-то – нехуй тут голыми валяться.

Сказать, кто больше сконфузился, было трудно, но дама со своим конфузом справилась быстро, а я, как бы, остолбенел от увиденного. Нудистка сделала вид, будто меня просто нет в природе, и продолжила загорать, как ни в чём не бывало. Я продолжал стоять и смотреть на барышню, а на меня беззастенчиво смотрела её пизда. Такая вот мясистая и волосатая пизда лет тридцати пяти отроду. Примерно ровесница моей матери, но тогда я ещё не был знаком с Фрейдом, а то бы я сказал, что он как всегда прав. Насмотревшись вдоволь на сиськи, пипиську и все прочие части женского тела, я вышел из состояния оцепенения и неуклонно направился до дому. До дома было около часа ходу, но мне мешал идти хуй, который слишком бурно отреагировал на нудистку. Мысли в голове путались, но одно я понял точно. Конечно, я и раньше всё это понимал, но тут-то я как бы прочувствовал это всеми фибрами своей души. И понял я, куда надобно совать свой хуй, чтобы он не мешал идти домой. Вот как-то так закончилось детство. Мои же наивные мечты уступили место вполне конкретным желаниям, а мой нездоровый романтизм превратился в здоровый цинизм.

В тот год в Москве стояла жуткая жара, горели торфяники, а птицы дохли налету. До школы оставалось ещё дня три, а делать было нечего. От нечего делать я продолжил изучать труды Ги де Мопассана и разглядывать творения любимых художников. Опять же от нечего делать, я взглянул на себя в зеркало и с ужасом обнаружил, что гадость под носом основательно разрослась, и на бороде выросло пять волосков, и ещё столько же на щеках. Пришлось всё это сбрить. Да и хуй бы с ними. Не жалко. Новое вырастет. Новые усы принесут новые мысли. Как-то так и закончились мои годы в пионерском галстуке, закончилось последнее пионерское лето, которое мне совсем не принесло радостей однополой любви. Видимо, я был не избранным, а самым обычным подростком, о котором великие писательницы книг не сочиняют. Внимания достойны только небинарные инвалиды.

На этом можно было бы и закрыть пионерскую тему, однако, не всё бывает так, как этого хочется. У людей есть такая особенность, возвращаться к прошлому не только в мыслях, но и в действиях. Недаром же говорят, что преступника всегда тянет на место преступления. Вот и меня постоянно тянет в том же направлении. Чтобы сэкономить время моих читателей, особенно тех, кому понравилось «Лето в Пионерском Галстуке», сразу предупреждаю. Следующая глава моей книги будет также на тему пионерских подвигов. Если кому-то не понравилось накарябанное выше, то ему совсем не стоит читать ниже. Там будет ещё страшнее. Нечто вроде страшной сказки примерно следующего содержания:

«А с девочкой было так мило, но мне захотелось проверить.

Я взял молоток, я взял зубило и вскрыл её ласковый череп».

Чтобы не обоссаться ночью, не пейте кофе после двадцати трёх часов. Это – вовсе не совет, это – Категорический Императив Канта.

IV

. Лето Без Пионерского Галстука.

Перед летом была весна, перед весной – зима, а перед зимой была осень, и всё это без пионерского галстука. Может это и хорошо, что без галстука, иначе мог бы чего доброго и пидорасом стать. Однако не удалось, почему-то. Осенью я очень активно начал знакомиться с девочками, но они по непонятным причинам были в сто раз более закомплексованными, нежели пионерки из Лагеря. Короче говоря, я за весь учебный год добился поцелуев только от трёх, и ничего кроме. Не жизнь, а полное говно. Успехов на поприще сублимации либидо было тоже, кот наплакал, а учится мне как-то совсем надоело, и, в конце концов, меня всё-таки выпиздили из математической спецшколы. Единственным сомнительным достижением за весь учебный год было то, что я научился пить и курить. Не так, чтобы стал я заядлым курильщиком или конченым алкоголиком, но начало было положено. Кроме этих сомнительных начинаний, я начал заниматься боксом и попытался изучить труды Зигмунда Фрейда, ибо с Ги де Мопассаном было покончено к началу мая. Ещё мне довелось посмотреть парочку журналов Playboy, и у меня возник вопрос, почему у всех американских баб волосы на пизде растут прямоугольником, а у той нудистки, что я видел в Эстонии, был треугольник. Короче говоря, я не достиг особых успехов в своем интеллектуальном развитии, но после сдачи экзаменов мы с приятелем так нахуячились дешёвым портвейном, что у меня даже возникла

мысль о том, чтобы срочно бросить пить.

После того, как я срочно бросил пить, мне пришлось искать для себя новую школу, и мне это удалось с четвёртой попытки. Школа была далековато от дома, и до неё уже надо было ехать на троллейбусе минут эдак двадцать, но ближе как-то не получилось. Может, оно и к лучшему. После всех моих мытарств я надеялся на отдых в Крыму или в Закарпатье, однако меня наградили поездкой в Пионерский Лагерь. Нельзя сказать, что я сильно обрадовался, но и горевать тоже не стал, ибо там у меня все мои начинания удавались гораздо лучше, нежели на воле. Вот так я и стал пионером снова, как мне казалось, но не тут-то было. Пословица гласит, что в одну воду нельзя войти дважды, зато в одно говно можно вляпаться бесконечное число раз. По приезде на место я обнаружил некоторые перемены, но основа была незыблема. Двух моих прошлогодних дружков также сослали пионерить за плохое поведение, а кроме них была ещё и вечная Света. Из перемен сразу же бросались в глаза новый Начальник Лагеря и Старшая Пионервожатая.

Старшую Пионервожатую звали Люба. Такая Люба, что всем люба. Все от половозрелых пионеров до вожатых хотели ей вдуть, но, как заверила Света, ебёт её исключительно Махно. Остальным хуй по всей морде. Люба была рослая и не слишком стройная хохлушка. Она говорила с жутким хохлацким акцентом, зато постоянно пребывала в прекрасном расположении духа. Назвать её красавицей язык не поворачивался, однако сексапил, о котором в те годы ещё не знали, пёр у неё из всех щелей. Была она почти брюнетка с карими глазами, а юбки у Любки были одна короче другой, а ещё и пионерский галстук, короче, полный аут. Кто такой Махно, я понял не сразу, ибо начал мотать свой срок со второй смены. Так прозвали нового начальника Лагеря. Почему так, Света не знала, ибо не был он ни Нестором Ивановичем, ни Нестеровым, ни кем либо, с кем можно было бы вполне адекватно ассоциировать его персону. Вот просто так обозвали, и всё тут. Как его звали на самом деле, я не помню, да и нет в этом никакой надобности. Было ему около сорока, а Любе двадцать семь лет, как и Свете, хотя мне казалось, что Свете уже за тридцать. Как-то она выглядела постарше, но в плане красоты Любе до неё было как до Луны, несмотря на то, что Света была блондинка, такая утончённая и с умными карими глазами натуральная пшеничная блондинка.

Света сообщила нам, что взяли нас в Лагерь не совсем пионерами, а более подробную информацию о нашем социальном статусе, нам сообщит лично Махно. Предыдущего Начальника Лагеря я вообще не помнил, и по этой причине не могу сказать, был ли Махно лучше него или хуже, но новый Начальник оказался вроде как вменяемым. Он пояснил нашей кампании, что мы все выросли из пионеров, и по этой причине жить мы будем своей жизнью, отличной от пионерской. Типа как если наш Лагерь – Зона для пионеров, то нас пошлют на Химию. Жить мы будем в палатке, жрать на кухне, а не в столовой, зато в любое время, а не по расписанию. Заборов для нас не существует, то есть у нас будут запасные ключи от всех калиток и ворот, и шляться мы можем куда угодно. Никакого режима и никаких дурацких мероприятий. Можно всё в рамках приличий, но нельзя растлевать пионеров. То есть курить так, чтобы пионеры не видели. Пионерок трахать нельзя, но в Лагере есть три комсомолки, вот их можно. Короче Анархия – Мать Порядка. Вот Вам и Махно. Кроме свобод были некоторые обязанности, а именно, мы были обязаны слушать самого Махно, Любу и Свету, а все остальные были нам не указ.

Наша палатка располагалась вдалеке от всех остальных строений Лагеря, что было весьма полезно, чтобы не особо задумываться о растлении пионеров. Кроме того, для нашего блага палатку установили не непосредственно на сырую землю, а на дощатый поддон, а ещё стены палатки были внутри из фанеры. На фанере типа удобнее писать всякую гадость, нежели на брезенте. В этом уже убедились те, кто жил в этой палатке в первую смену, и они изрисовали абсолютно все стены. Кроме полной херни там была и полезная информация типа «Люба – Блядь». Была ещё и картинка над этой надписью, на которой эту самую Любу, стоящую раком, кто-то драл сзади, а второй кто-то пихал свой хуй Любе в рот. Про Свету было написано, что она сосёт, но плохо. По поводу этих информационных баннеров Света ничего не сказала, но попросила нас не обращать на них внимания, типа не все пионеры такие хорошие как мы, и она типа надеется, что мы подобных глупостей писать не станем. Правильно надеялась, ибо написать новое было уже негде, разве что для начала стереть всё старое. Не знаю уж почему, но как-то так получилось, что Света признала лидером стаи меня и все свои нравоучения транслировала через меня на всю нашу троицу. Меня это не смущало, но было немного странно, почему именно через меня, а не всем сразу. Махно поучал всех сразу, ну на то он и Махно.

Разобравшись с местом временного проживания, Света плавно перешла на тему сублимации либидо и рассказала, что теперь нам возможно разрешат играть на публике, если мы будем себя хорошо вести, то есть не будем курить на сцене, бухать и материться, и, самое главное, будем следить за порядком в зале. Однако было и одно Но. Играть можно от обеда до ужина, а вот после ужина нет. Ну, хоть так, и то довольно хорошо. Оно и понятно, что на ночь глядя играть небезопасно, в том смысле, что пионерки могут сомлеть, и тогда будет разврат, а его начальству не надобно. Третья серия инструкций автоматически вытекала из второй, а тема инструкции касалась комсомолок. Комсомолкам палатка не полагалась, ибо две из них были типа помощницами вожатых в шестом отряде, а третья была медсестрой в Лагерном Лазарете. Обе помощницы окончили девятый класс, и им уже было по шестнадцать, а третья проучилась целых два года в медучилище, и ей было почти семнадцать. Как-то маловаты мы были для комсомолок, но Света меня успокоила, объяснив, что вожатым строго настрого запрещено трахать комсомолок, и поэтому наши шансы не равны нулю.