От первого лица
Шрифт:
– Видите ли, Святой Отец. У меня прекрасная жена, с которой я живу уже двадцать пять лет, и все эти двадцать пять лет меня тянет налево, и бывает, что я туда хожу. Нечасто, но всё-таки хожу.
– Ну, рассмешил, ей Бога! Какие же то тяжкие грехи, это даже на грешки не тянет, так – слабости, вроде, как курение. Хотя, на самом деле, курение хуже, чем твои походы налево. То, что тебя тянет на баб, так это есть инстинкт продолжения рода, ну а курение – чистая блажь. Вот если же ты делаешь из курения культ, так это – уже грех, и из гулянок культа делать не стоит, это – тоже грех, но не такой тяжкий как убийство.
– Святой Отец, Вы вселяете в меня надежду. Так что мне делать с грешками и слабостями? Как-то совесть иногда начинает мучить.
– Бог создал человека слабым, так то и надо признать. Признай себя слабым и Бог тебя простит, но если же ты возомнишь себя сильным, способным побороть все соблазны, так это уже будет Гордыня, один из смертных грехов. Признайся же в своей слабости, попроси прощения и помощи, и ты всё получишь.
Теософская беседа длилась достаточно долго. Основной её мыслью было то, что для того, чтобы избежать тяжких грехов, типа случайно не проломить череп своей жене, надо грешить по мелочам, типа регулярно
Чтобы не заработать геморрой, нам пришлось оторвать ягодичные мышцы от лавки и начать тренировать икроножные. Перемена образа жизни неизбежно перевела беседу в несколько иное русло, это и позволило мне выяснить, что мой собеседник не только знаком с трудами Зигмунда Фрейда, но очень даже уважает эти труды и их создателя. «Если изложить короткими тезисами учение Фрейда, то ты получишь Откровения Екклесиаста», – сказал мне Батюшка. Странно, я и сам примерно также думал. Какое-то подозрительное сходство крамольных мыслей. Чтобы не показаться Батюшке невеждой, я сообщил ему по секрету, что легенда о Буридановом Осле является как бы краеугольным камнем психиатрии. Батюшка, немного поразмыслив, согласился с данным утверждением, однако, уточнил, что оно верно на сто процентов лишь для кататонической формы шизофрении, а для параноидной оно не совсем подходит. На мой провокационный вопрос, не работал ли Батюшка в прошлой жизни психиатром или санитаром в дурдоме, он скромно ответил мне, что в прошлой жизни был хирургом, но, слава Богу, что не в данной больнице. Меня подмывало спросить, многих ли болезных угробил Батюшка, пока не решился стать священником, но я на всякий случай воздержался.
Прогулка укрепила не только тело, но и дух. Заметив сильно укреплённый дух священника и православного агностика, Лукавый начал искушать обоих, и ему это удалось. Мы снова приземлились на облюбованную ранее лавку и неизбежно закурили. «А вот скажите мне Святой Отец, как фрейдист фрейдисту, как можно оправдать мои развратные действия, что совершал я перед тем, как во второй раз жениться, и как я за этот мерзкий разврат получил в награду такую прекрасную жену? Ведь по идее, Господь должен был бы покарать меня, как покарал Содом и Гоморру, так ведь наградил, однако, как-то это странно. В чём моя заслуга? В том, что как ни стараюсь, не могу вспомнить даже половины женщин, с коими блудил? Может, в том, что я наплевал на коммунистическую мораль? Правда, я никого не обманывал, но так этого маловато будет». Батюшка не на шутку призадумался, ну а время незаметно подошло к обеду. Мы разбежались снова по палатам, однако ж, договорились продолжить наш религиозный диспут после акта чревоугодия, если этим загадочным словом можно назвать поглощение больничного обеда.
После сытного обеда нужно сесть и покурить, чем я и занялся. Батюшка не спешил поддаться искушению, и мне показалось, что он тихо слился. Оказалось, что я ошибался. Так нередко случается, что к священникам пристают убогие со своими проблемками, и отвязаться от них не так-то просто. Не прошло и часа, как Батюшка появился в поле моего зрения. Беседа потекла, но совсем не в том русле. «Скажи мне, а ты к чему стремишься со своей женой? К свету или к покою? Или ж есть что-то третье?», – неожиданно спросил меня Батюшка. Мне стало интересно, с какой это радости его потянуло поговорить о Булгакове, к которому у РПЦ любви совсем даже не наблюдается. Чтобы напустить туману, я решил блеснуть знанием латыни. «Tertium non est datum или Nulla tertia. Это уж как Вам больше нравится. Третьего не дано. Что касается диалектической дилеммы, то хотелось бы получить покой», – ответил я и тут же задал в лоб свой провокационный вопрос: «Скажите на милость, Святой Отец, а как Вы относитесь к «Мастеру и Маргарите» и ко всему творчеству Булгакова?» Батюшка захохотал так, что я даже подумал, как бы его не хватила Кондрашка. Минуты через три он всё же мне ответил, как оно и положено раввину, вопросом на вопрос: «Тебя интересует моё сугубо частное мнение или же официальное мнение РПЦ?» Тут настала моя очередь смеяться. Пока я был занят этим увлекательным процессом, Батюшка вкратце разъяснил мне причину своего демонического хохота: «Если б ты знал, сколько раз мне задавали этот вопрос». Я тоже не остался в долгу у Батюшки и ответил, что также не стану ему рассказывать сколько раз я слышал от священников такой же еврейский ответ. На самом деле, слышал я его лишь второй раз, но был твёрдо уверен, что этих вот разов могло бы быть бесконечно много. Профессиональным стереотипом называется. Потом мы вместе смеялись до слёз. Вот и повеселились. Удалось-таки развеять совместными усилиями больничную скуку.
Как того и следовало ожидать, у меня возник вопрос о том, почему же так происходит, что у РПЦ имеются в наличии умные люди, но она выражает мнение людей, которых умными назвать просто невозможно. На этот вопрос батюшка дал весьма уклончивый ответ, что при советской власти профессора иногда картошку собирали, а всё только потому, что больше некому было. Тема моих похождений показалась Святому Отцу не столь опасной, как критика РПЦ, вот он и вернулся к отложенному нами вопросу: «Будет тебе покой. Господь же дал тебе шанс, и ты им воспользовался. Тебе дали возможность исправиться, ну так ты это почти сделал. Вот если бы ты хотел к свету, так до сих пор продолжал бы хотеть». Ответ меня не очень порадовал, о чём я уведомил Святого Отца: «Шанс даётся каждому. Господь милостлив, однако ж, далеко не каждый может шансом этим воспользоваться. То, что я смог воспользоваться шансом и есть мне награда, вот только за что она мне, это-то и не совсем понятно». Батюшка призадумался не на шутку и даже по ходу помянул чёрта, хорошо, что хоть не мужской половой орган. Я ликовал. Удалось мне всё-таки загнать попа в угол. Чего только от скуки не сделаешь.
Лукавый опять успешно искусил Святого Отца, и тот опять закурил. Пауза слишком затянулась, и мне пришлось её нарушить. «Я, конечно,
могу ошибаться, но мне кажется, что я своим блудом реализовал не только лишь свои сексуальные фантазии, но ещё и фантазии многих барышень, чем избавил великое множество будущих детей от душевных расстройств, конечно, если Фрейд нас не обманывал. Вот за это меня и наградил Господь шансом обрести покой», – с улыбкой сообщил я Батюшке. Выпустив из носа два столба сизого дыма, Святой отец изрёк голосом, напоминающим Иерихонскую Трубу: «Пожалуй ты прав. Как говаривал товарищ Сталин, мыль хорошая, надо бы её запомнить, а лучше записать». Главное верить в свою правоту, но правда у каждого своя, однако приятно, когда твоя правда как бы стала не только твоей. Грех, грешок или слабость? Тут всё зависит только лишь от точки зрения. Вот как-то так получилось, что я успокоился относительно своих грехов, не всех, а только лишь сексуальных, а Батюшка обогатил свои познания в области психоанализа. Беседа получилась конструктивной. Конечно, болтали мы значительно больше, чем я здесь понаписал, и обсуждали мы не только то, о чём я пишу. Приходится экономить бумагу и излагать лишь тезисы.После перекура Святой Отец решил поинтересоваться у меня, что есть Бог, а меня опять снесло на скользкую тему. «Бог есть субстанция нематериальная, дух святой, как сказано в Библии. Если изложить это в более наукообразной форме, то Бог есть промежуточная субстанция между материей и сознанием. Диалектика не видит субстанции связующей противоположности, вот потому-то и Бога отрицает, что мы и видим воочию. Бог есть как бы всеобщая идея Мироздания, включающая в себя его базисные элементы. Законы Мироздания незыблемы, ну а всё то, что им противоречит, есть плоды бредовых фантазий». Батюшка улыбнулся и изрёк: «Ну а незыблемые Законы Мироздания сформулировал ещё давным-давно Михайло Васильевич Ломоносов. Не так ли?» Я ответил ему, что именно так и есть. Во всех областях знания законы одинаковы и опираются только на Закон Мироздания. К примеру, если вернуться к очень популярному нынче вопросу, так именно Закон Вселенского Равновесия даёт на него однозначный ответ. Если на земле не хватает мужчин, то в изобилии появляются многожёнцы, зато если же мужчин становится слишком много, то тут в изобилии появляются педерасты, трансгендеры, и всякая разная нечисть. Батюшка охотно согласился с моими мыслями, и тут же задал мне крайне опасный вопрос. Решая этот вопрос, религиозные фанатики убивали друг друга и поубивали народу больше, чем погибло в любой известной войне.
Решить вопрос о том, кто есть Христос, Бог, сын Божий или Богочеловек, с моей точки зрения, крайне просто, но это только лишь моя точка зрения, о чём я и уведомил Святого Отца. Для себя я решил этот вопрос, просто отказавшись о нём думать. Мне без разницы. Для меня имеет значение учение Христа, а не ярлык. Я верующий, но совсем нерелигиозный. С моей точки зрения Бог везде, а не только в Храме, а в Храм ходить нужно лишь для укрепления Веры, когда её не хватает в твоей душе, и жить нужно по Божьим заповедям постоянно, а не по календарю от праздника к празднику. Вот как-то так и никак иначе, однако, почему-то Церковь придерживается несколько иного мнения, и потому я в неё и не хожу. Выслушав меня, Батюшка ответил коротко и ясно: «Так это – ты такой умный, а чтобы наше быдло совсем не обыдлячилось, так их хоть как-то надо в стойло загнать. Вот для этого и приходится говорить на их языке. Они глубинного смысла не поймут. До них легенду можно донести только в форме догмы». Вот об этом я и не подумал. Прав Святой Отец, ой как прав. Умным нужна Вера, а всем остальным – религия.
После ужина на сон грядущий мы решили окончательно стереть все грани между религией и психоанализом, для чего следовало обсудить тему непорочного зачатия. Возникало некоторое непонимание, почему оно так популярно в разных религиях. Сын Божий был зачат непорочно, однако, и богоборец Абрскил – тоже. Совместными усилиями мы всё-таки пришли к мысли, что Дух Святой не имел прямого отношения к беременности, а просто указал на того, от кого надо зачать естественным способом, ну а сама по себе непорочность весьма условна. Скажем так, половой акт исключительно ради удовольствия считается порочным, а если исключительно ради зачатия, тут как бы другое дело. Мотивация имеет значение. Материя и сознание существуют неразрывно, значит, чтобы произошло зачатие, дух должен был материализоваться. Иносказательность же нужна для таких, как Цербер. Её мозг не поймёт смысла слова мотивация, так зачем ей понимать суть легенды? Надзирательница от Московской Патриархии, сестра Евгения зачем-то неожиданно материализовалась. Не знаю, всё ли она услышала, или же ей удалось подслушать только последнюю часть беседы, но вони было много. Меня не тянуло выслушивать всё то, что она могла бы сказать, вот я и пресёк на корню её гнусную попытку, пообещав ей бросить курить сразу же, как только меня выпишут.
Оказалось всё не так уж страшно, скорее даже смешно. Самым смешным же было то, что сестра Евгения приняла меня за священника. Разговоров наших она почти не слышала, а что слышала, так того не поняла, но лекцию о вреде курения после отбоя всё же прочла и настойчиво попросила расходиться по палатам. Вот разойтись мы сразу согласились, но только после перекура. Недовольная Евгения дала нам пятнадцать минут, за которые она собиралась разогнать всех остальных нарушителей режима. Когда она отошла на почтительное расстояние, я скромно предположил, что по её доносу Батюшку могут лишить сана, а меня ещё и предать Анафеме. Батюшка долго смеялся, а потом как-то очень тихо сказал: «Может быть так, что у меня такие комплексы и предрассудки, но от имени Евгения меня мутит и в дрожь бросает. Как можно женщину мужским именем называть? Валентины мне тоже неприятны, как женщины, так и мужчины. Но самый пик кретинизма это – назвать девочку Александрой. Ну, да ладно. Завтра меня с утра выпишут. Не скучай. Пойдём уже спать». Я пожелал Батюшке спокойной ночи и ушёл в свою палату. Меня от имени Евгения совсем не тошнило, несмотря на то, что одна особа с таким именем попортила мне много крови. Отношение же к Валентинам в моём сознании разделялось по половому признаку. К дамам я был лоялен, зато ко всем остальным испытывал чувство глубокого омерзения, всего-то только из-за одного мужчинки. Если быть до конца честным, то за всю свою жизни я видел всего лишь одного Валентина, и именно он привил мне нелюбовь к своему имени. О девочках Александрах я вообще никогда не думал, ибо ни одной живой Александры в своей жизни я не видел. Также я ни разу не видел ни одной живой Даши или же Насти, но это уже совсем из другой оперы.