Нун
Шрифт:
– Лугваллам рангиис.
Белый волк щерится, но убирает страшные когтистые лапы и отходит.
А потом на его месте появляется так же безумно ощерившийся человек.
– Белый волк, – холодно говорит Риваль. – Белый волк Луга. Сукин ты сын, Хилл. Когда же он успел коснуться тебя?
– На Пустоши, – говорит Тайлер хрипло, пытаясь выровнять дыхание и сплевывает. У него рот перемазан в крови Имса. – Но при чем тут Луг? Мне Мерлин приказал защищать Коллинза… это его поручение.
– Ложь, – морщится Риваль. – Ты заражен магией Луга, ты теперь будешь служить ему, хочешь или нет. Он сделал тебе своим. Обратного пути нет.
– Я ничей, – буркает Тайлер,
– О да, – насмехается Риваль. – А если мы выпустим две равные по мощи колдовские силы, то, конечно, все придет в равновесие. Ты сам-то веришь этому бреду? Да я даже слушать не буду сидского пса!
Тайлер вскидывается, и изо рта у него снова лезут клыки, но Том крепко прихватывает его за рукав.
– Я тоже видел, – мягко говорит он. – Ты волк Луга, Тайлер. Мы теперь на одной стороне. Ты теперь будешь охранять меня вдвое пристрастнее, вервольф. И меня это радует.
– Пошел ты к дьяволу, – рычит Хилл. – И твой бог тоже.
– Мне ваша магия напоминает рак, – слышится звонкий баритон, и все они оборачиваются на Джима. Его голубая рубашка вздувается на ветру, и он ежится от холода. – Она сжирает вас изнутри, даже если вы ее отрицаете. Я знаю, почему Том выбрал это место. Это ведь не только Карлайл… Это еще и Лугдунум. Раньше здесь были римские форты, а еще раньше – кельтские поселения…
Филг сжимает зубы и пинает со всей дури первый попавшийся на тропинке камень.
– Так, выходит, ты слышишь Неметон внутри, Том? Даже я слышу, а тебе он так должен просто вопить!
– Там не только Неметон, – отзывается Том. – Там нун. Он зовет меня.
– Почему ты ничего не предпримешь? – шепотом спрашивает филга Джим, стоя за его спиной. – Почему ты не убьешь их, не попытаешься?
– Я не могу, – качает головой Риваль. – Я слуга Мерлина, и его гейс – мой гейс. Нельзя мешать договору. Мы можем только попытаться переубедить игроков. И я, и Хилл… и даже сам Миррдин… Это пат.
– Мне кажется, ты просто еще питаешь надежды, – качает головой Джим, и Риваль удивленно поднимает голову.
Глава 7
Том тем временем идет к закрытым воротам одной из башен, и вековые железные запоры легко слетают по мановению его руки, дерево скрипит, двери открываются тяжело, неохотно, но открываются, впуская в затхлый, землистый зев почти тысячелетней крепости, полный запутанных подземных ходов и рукотворных пещер.
Гуськом, в молчании, они спускаются странной группой по каменной лестнице и следуют за Томом, путь которому освещают прыгающие розовые и белые огни, похожие на маленькие круглые лампочки, только внутри них что-то трепещет и звенит.
Имс на ходу зубами заматывает руку лоскутом, оторванным от дорогущей рубашки, и глухо матерится. Хилл мрачен, как туча, и двигается так, чтобы держать в поля зрения одновременно и Коллинза, и филга – он сообразителен, и собственные перспективы не кажутся ему радужными.
С позиции Джима Том Коллинз кажется слепым, которого ведет невидимый поводырь, побуждая безошибочно находить нужные коридоры и повороты среди десятков, им открывающихся.
Джеймс, может быть, даже порадовался бы, что удалось побывать внутри подземелий замка Карлайл – отец его преподавал историю в колледже и привил сыну совершенно неоправданный интерес к старине. Но теперь его занимают другие вещи – он поверил в то, что происходит, сразу и бесповоротно, и сознание того, что
на его глазах решается судьба этого мира, причем, судя по всему, не в его пользу, давит на виски свинцовым обручем.Он не чувствует себя обреченным, все гораздо хуже – он чувствует себя ответственным, но беспомощным. Абсолютно тупым и тошнотворно слабым. Сердце стучит в его груди быстро-быстро, но он не может ничего придумать.
Он много чего умеет, он перебрал в жизни множество профессий, да так нигде и не задержался: бросил юридический факультет, потом хотел стать актером и даже играл в самодеятельном театре, потом выдавливал кремовые розочки на торты, будучи помощником кондитера, красил спальни и гостиные дорогих коттеджей, будучи маляром, сейчас вот работает барменом и официантом. Прогресс, чего уже там говорить.
Джеймсу двадцать семь, он умеет играть на фортепиано, с полным безумием гонять на байках и спорткарах, показывать кое-какие хитрые фокусы на картах, а в последнее время слишком налегает на виски, и по утрам на симпатичной и вызывающей безотчетное доверие роже это уже можно вполне отчетливо прочитать.
Но Джеймс ничего не знает о магии.
И о смерти он тоже мало что знает.
Ему не хочется умирать, хотя он уверен в том, что это случится совсем скоро, может быть, через несколько часов.
И еще он почему-то жалеет, что случится это не летом, среди остывающего вечернего воздуха, когда солнце мягко рассыпает в воздухе красные искры, падая за горизонт, и крыши и деревья будто бы горят, а звуки разносятся далеко, – а промозглой осенью, среди ветра, дождя и безнадеги. Всего этого Джеймса не любит, он, как и его веснушчатая бледная кожа, любит солнце. А еще мотоциклы. Футбол. Кино на воздухе. Поцелуи в машине с открытым верхом, черт побери.
Но, может быть, всего это не станет скоро не только лично для него, Джеймса МакКалистера, но для всех. Хотя то, что он видел там, в той пустоте, куда их всех выкинул Имс, было прекрасно. Даже изуродованное бытие той страны могло дать представление о том, какой она была когда-то. Он бы хотел когда-нибудь побывать в стране фэйри, если бы фэйри не хотели его убить.
Но теперь все испорчено, абсолютно все, и по обе стороны его идут хмурые, озабоченные маги, и ему остается идти с ними след в след, как барашку.
Перед ними открывается камера за решетчатой дверью, которая тут же медленно, визгливо скрипя от натуги, ползет вверх под взглядом Тома.
Пол в камере покрыт белоснежным песком, точно сверкающей солью, от него идет призрачный, но сильный свет, и в этом свете Джеймс видит, что в центре помещения на песке прочерчены клетки, как на шахматной доске, а над клетками в начале каждого поля зависли в воздухе круглые камни белого и черного цвета. Рядом стоят две золотые с виду чащи, в которых тоже насыпаны камни, их много, очень много, и песчаная доска тоже больше шахматной.
– А удобно, – хмыкает Имс, обозрев всю эту картину, и почти валится на песок, но быстро подбирает ноги под себя, усаживается по-турецки, и глаза его снова острые, злые и насмешливые. – Ну что, Том, сыграем?
Сквозь самодельную повязку просачивается кровь, но ее немного, и Джеймс думает, что на партию этот брутальный крепкий мужик вполне способен. И что же ты не успел, чувак? Что же не рассчитал?
Том слегка отшатывается даже, не верит.
– Ты хочешь сыграть со мной?
– Не думаю, что здесь есть кто-нибудь, кто играет лучше меня, дорогуша. Если честно, не очень-то я стремлюсь к победе, но и тебе победить не дам, Коллинз. Соглашайся. Ты ничего не теряешь. Нун все равно сработает.