Нун
Шрифт:
Однако кто-то опередил его, на экране айфона высветился номер одного из друзей Пашки, Алекса. Имс достаточно успел проанализировать их компанию, чтобы понять, что это плохой признак. Алекс не был самым близким другом Пашка, отнюдь нет. Но он был самым… бесстрастным, и логично было предположить, что именно ему поручили донести плохую весть. У Имса, повидавшего всякое, от этого блондинчика иногда мороз по коже пробегал. Главным образом, от тех историй, что рассказывали про него и его отца. И, насколько узнал Имс, большинство из этих невероятных историй, увы, оказались кошмарной правдой.
Хотя все эти подростки сильно удивились бы его осведомленности. Они-то, вероятно, думали, что он даже по именам их не различает.
Алекс был взволнован, и уже это заставило Имсово
– А что вы делали в этом парке? На самом деле, Алекс? На самом деле? Хватит кормить меня байками про хороводы вокруг костра. Это был какой-то ритуал, скажи мне?
– Да, – сказал Алекс, и Имс почувствовал, как там, где-то на другом конце города, этот странный мальчишка обмяк и опустил плечи, точно перестал защищаться. – Это был ритуал Дикой охоты, мы хотели вызвать духов, чтобы почувствовать их присутствие, чтобы… побегать с ними.
– Чтобы побегать с ними? – застрял на нелепом глаголе Имс. – Да вы рехнулись, ребятки?
– Ну, – замялся Алекс. – Это же все… неправда. Мы думаем, Пашка объявится, просто он сразу не был доволен этой идеей…
– Еще бы!
– … и, возможно, он даже не побежал за нами. Может быть, просто направился в другое место. Разозлился и ушел. С ним такое бывает.
Имс кинул трубку.
Потом налил еще одну рюмку, опрокинул в себя залпом, вздрогнул и прильнул лбом к холодному стеклу окна. За ним разливались совсем черные, чернильные сумерки, как всегда бывает поздней осенью, когда еще нет снега, который светится изнутри.
Он сейчас возьмет машину и поедет в парк, это понятно. Но что делать в другом, глобальном смысле? «Продолжай играть» – что бы это значило?
Впервые Имс оказался в ситуации, которая напоминала болото со стелющимся над ним туманом. Он точно стал заложником, но чего и кого, даже не представлял. И это было хуже всего.
Только он переоделся и взял ключи от машины, как входная дверь хлопнула. Имс едва сдержал себя, чтобы пулей не вылететь в коридор. Вышел спокойно и спросил даже небрежно:
– Ну как, удачно отпраздновали?
Пашка кивнул, не поднимая головы, стащил один кроссовок, удерживая его за задник, потом второй. Сколько Имс ему ни говорил беречь обувь, все без толку – подростки! Но когда Пашка обернулся и улыбнулся, Имс тут же забыл о всякой обуви. Тот улыбался какой-то отстраненной, вымученной, словно бы черной улыбкой, какой Имс никогда раньше у него не видел. Он даже не мог представить ее на этом лице. Имс же знал его лучше, чем какое-либо другое, лучше даже, чем свое: частые родинки, подвижный болтливый рот, нос с узкой переносицей и широкими крыльями, густые изогнутые брови, нервные ноздри, длинные ресницы… Это лицо менялось каждую долю секунды, более живой мимики Имс не видел ни у кого, только вот теперь оно стало странно неподвижным, словно бы намертво впечатанным в задумчивость. И глаза были далеки, так далеки, точно Пашка видел перед собой что-то незримое. Еще он, по-видимому, мерз, поскольку с остервенением натягивал рукава худи до самых кончиков пальцев. Впрочем, на улице сильно похолодало, Имс даже через слегка приоткрытое окно это ощущал.
Пашка молча прошел на кухню, взял стакан, поднес к крану с фильтром, долго смотрел, как он наполняется, а потом и переполняется, очнулся и начал жадно глотать воду. Имс следовал за ним, как
тень.– Что случилось? – наконец спросил он. – И не ври мне, я тебя прошу.
Пашка покачал головой, не отрывая губ от стакана.
– Устал, – наконец ответил он. – Набегались в парке. Пляски вокруг костра и прочий мрачняк, ну, ты знаешь. Кажется, я резко повзрослел – сейчас все это выглядит как полный отстой. Разочарование так велико, что я намереваюсь забыться сном, как всякое глупое дитя. Будут ли мудрые наставления от отца?
Он пытался паясничать, как и раньше, только ни черта у него не выходило.
Имсу хватило какого-то совсем незаметного мгновения, на которое обнажилось тонкое бледное запястье – рукав худи слегка задрался. Когда сын попытался проскользнуть мимо в дверь, он схватил его за руку почти невидимым глазу движением и вывернул ладонью вверх.
– Что это? – прошептал он. – Что за…
Татуировка была свежей, Имс был уверен, только вот таковой вовсе не выглядела – никакой припухлости, красноты, ни следа воспаления. Как будто Пашка с ней родился. И постепенно, со стекленеющими от паники глазами, Имс заметил, что она тоже будто бы живая – глаз то темнел, то светлел, линии, из которых он состоял, едва заметно меняли цвета, хотя все время оставались в черной палитре.
Пашка пытался вырвать руку, но безуспешно – хватка у Имса была железная. Пашка отворачивался и прятал глаза, а когда все же посмотрел на Имса, тот увидел в них слезы. Через секунду они бурно катились из-под ресниц и чертили влажные дорожки на щеках. Сейчас этот пятнадцатилетний мальчишка казался десятилетним.
– Ну что ты, – запоздало мягко сказал Имс. – Ну что ты, скажи мне. Я уверен, что ты ни в чем не виноват, да и это совсем неважно, просто скажи мне…
– Я виноват! – выкрикнул Пашка. – Виноват, потому что был идиотом, я же знал, что нельзя этого делать, но все равно сделал, потому что не хотел быть… не хотел выглядеть лузером… Это была идиотская затея с самого начала, но дело в том, что только я… только со мной… я всегда как урод… со мной, видать, что-то нет так совсем, если выбрали меня…
– Кто тебя выбрал? – совсем тихо спросил Имс. – Кто тебя выбрал?!
Пашка, наконец, высвободил руку и снова спрятал тату под рукавом, точно стыдился ее, точно не хотел о ней вспоминать.
– Я не знаю, кто они, – всхлипнул он. – Я не знаю, но они точно много чего могут. Они маги… или боги… или духи, черт их разберет. У них есть свой мир, и я его видел. Точнее, даже не так… у них есть другие миры, они могут появляться где угодно и когда угодно… Я думал… думал, меня убьют… ведь я проиграл, проиграл, и тот чувак… он вовсе не показался мне лапочкой… но он меня отпустил! Даже ничего не сделал... Но теперь я должен служить ему, папа! Всю жизнь, и это из-за какой-то детской игры! И я не знаю, не знаю, что это значить – «служить»! Но ничего хорошего, папа, ничего хорошего, и я теперь для тебя стану обузой, я уверен… И ты мне даже не поверишь теперь, это же нереально просто, в самом деле нереально для нормального человека, будешь таскать меня по психиатрам, а там меня посадят на таблетки, я превращусь в овощ… может, и к лучшему, а может, стану маньяком, ведь неизвестно, что они от меня потребуют… Но я не сошел с ума, папа! Не сошел! Правда, ты, наверное, и так уже все равно жалеешь, что связался со мной… Только не показываешь… Правда ведь?
Имс смотрел на то, как его сын плачет, вздрагивая и вытирая кулаками мокрые покрасневшие глаза, и думал, когда же они дошли до такого, что Пашка вообще мог допустить подобные мысли.
– Посмотри сюда, – сказал он. – Если уж ты идиот, то яблоко от яблони, значит, недалеко упало. Мы оба попались. Посмотри, и все поймешь.
И Имс широко растянул ворот домашней футболки.
Пашкины глаза распахнулись и стали почти черными, он даже моргать забыл.
– Это… это… это…
– Омела, правда? В отличие от тебя, я даже не помню, как это произошло. Меня поимели, а я до сих пор не знаю, кто. Так что, можно сказать, у тебя более выигрышная ситуация – ты хотя бы в курсе, кто и зачем это сделал. А я до сих пор, как баран, тычусь башкой в разные стороны.