Чтение онлайн

Биография в современной прозе прорастает во все иные жанры — включается, например, в беллетризованное и документальное повествование («Веселый солдат» В. Астафьева, «Бестселлер» Ю. Давыдова, «Азарт, или Неизбежность ненаписанного» А. Битова, «Замысел» В. Войновича, романы А. Наймана, Н. Климонтовича и других), но редко предстает в качестве самостоятельного жанра. Думается, потому, что не сложилась пока современная биография как культурная форма. И в этом смысле новые произведения Нины Горлановой и Вячеслава Букура — шаг к такой форме.

Однако путь этот, похоже, влечет и перемену авторского стиля.

Известный «фирменный» знак горлановско-букуровского письма — бытовое, звучащее, изображенное слово. Как правило, галдящие (горланящие?) голоса персонажей воспроизводят роевое коммунальное говорение. Герои существуют

только в тот момент, когда говорят сами или говорят о них. Горланова — Букур и своеобычны тем, что умеют создать то, что М. М. Бахтин называл образом языка. Именно поэтому поведение горлановских героев являет собой поведение предельно овнешненное: человек находится как будто на сцене и виден со всех сторон. Ему ни при каких условиях не удастся утаить своих мыслей.

Новые тексты Горлановой — роман-монолог, история одной компании — не предполагают полифонии живых голосов. Слово здесь меняет свою природу, особенно в «Лидии…». В повести царит так называемое объективированное повествование, хотя и с включением чудесно достоверных девчоночьих писем, детского слова (как было уже в замечательной повести Горлановой и Букура «Тургенев, сын Ахматовой»): «Видела во сне, что мы с тобой с какими-то красивыми мальчиками спасались от мотоцикла». Однако есть здесь и голос все ведающего автора, он как-то очень уверенно спешит вмешаться в повествование: «Сразу скажем, забегая вперед…»

Прелесть прежних горлановских текстов в том, что все происходящее разворачивается прямо в речи, одновременно с речью, вдруг, внезапно… Обнаружившийся же теперь автор, полюбивший забегать вперед, быть может, и раздвигает какие-то фабульные рамки, но лишает тем самым текст непосредственности и непредсказуемости.

Но это не главное. Новые вещи Горлановой и Букура приобретают сейчас иную актуальность. Хорошо бы иметь твердую уверенность в том, что авторы не забежали вперед, утверждая новую, свободную, частную биографию. Сегодняшний климат в стране как-то пугающе узнаваемо вдруг напомнил о силе языка власти. Нельзя? Или можно? Или все-таки нельзя? Хорошо ли мы выучили язык свободы?

Марина Абашева.

Пермь.

Сборник «10/30» заявлен как антология поэзии поколения. На мой вопрос лично к составителю — по какому принципу антология собиралась, тот ответил, что здесь (восстанавливаю по памяти) собраны те представители поколения «тридцатилетних», поэтика коих на данный момент состоялась как нечто более или менее цельное, каждый из них имеет свой голос и сложившееся мировоззрение (что ныне модно — добавлю от себя — называть заморским словцом «мессидж»), «эти планеты — как выразился мой собеседник — запущены на орбиту».

В результате сложилась откровенно неполная антология поколения без многих других одаренных москвичей и питерцев, с явно консервативным уклоном (исключения — Янышев, Гронас). Кузнецова и Воденников — особая статья, так как их «традиционность» в плане выразительных средств вполне компенсируется нетрадиционностью мироощущения, у обоих, говоря словами классика, «кошачья голова во рту», что можно отнести и к двум вышеназванным авторам. Лично я (подустав, честно сказать, от «концептуальных» языковых экспериментов) — обеими руками за традицию. Но мне, и не мне одной, уже сильно недостает ясной, выразительной, жаркой (аще возможно) прямой лирической речи (но, господа, — прямой и лирической, о себе и о своем, а не усредненной общепоэтической, пусть и бойкой, говорильни о чем угодно, только не о личном и насущном). Впрочем, такого — прямого и лирического — тут достаточно:

Мне репейник — бог. У меня, кроме этих комьев и кожи, нет ни братца, ни семьи, ни царевны, ни государства… (Дмитрий Воденников)

Или:

скоро

скоро на земле не останется прокорму не останется простору куда нам тогда идти? знают наши старики как укрыться под землею многие из них давно поселились под землею может быть у них спросить?

………………………..

а еще у нас младенцы знают как куда-то деться между животом и сердцем у другого человека может быть у них спросить? (Михаил Гронас)

Или же:

родители как солнечные боги рождаются из моря и песка а я створоженный комок тревоги а после облака

…………………………….

моя любовь как яблочная тайна еще не сорвана никем… (Инга Кузнецова)

И еще:

Заведую районным детским садом, На мне большой сиреневый халат. И розовые дети где-то рядом Лежат и спят, сто лет лежат и спят. Над ними пар колышется, рядами Кроватки белоснежные плывут. На север, говорю я со слезами, На небо, что вам делать, что вам тут? (Дмитрий Тонконогов)

Трепет и трепет. Но и тут же:

«Весь мир — Варшава. Смысла нет». И толстый слой холодной пыли. (Глеб Шульпяков) Дом уже рушится. Ляжешь в кровать — готовься Утро встретить в руинах. Обратно не сдашь билета. (Александр Леонтьев)

(Лично я — немедленно смылась бы из такой аварийной ситуации, как и любой нормальный человек, хотя последняя сентенция — неоспорима: засвидетельствовано классиками.)

Мне тридцать лет, а кажется, что триста, — испытанного за десятерых не выразит отчетливо, речисто и ловко мой шероховатый стих.

………………………………………

Меня пригрела мачеха-столица, а в Курске, точно в дантовском раю, знакомые еще встречая лица, я никого уже не узнаю. (Максим Амелин)

Ой ли, молодые люди? Отчего-то, как говорил Станиславский, не верю! «Мне тридцать лет, / а все во мне болит» (у Воденникова) — как-то естественней.

Многовато в книге чего-то общепринятого, как-то очень ученически выводимого из существующего поэтического контекста, «из всего, что было» и есть, вне зависимости от того, традиционно-гладка ли речь или же она — ломаная, рваная (иногда и — о, как это заметно! — нарочито, лишь для того, чтобы уйти от этой самой традиции в неведомо какие языковые дебри)… А нужно всего только: как-то так жить и видеть и как-то так об этом говорить, чтобы вам верили на слово. А для этого надо жить по правде и говорить правду. За это люблю — в целом — Андрея Полякова, частично (невзирая на подчеркнутую «академичность») — Бориса Рыжего, а также Машу Степанову и Женю Лавут, которые для составителя, видимо, «не планеты», и некоторых других.