Новый Мир ( № 2 2012)
Шрифт:
— Коста, я девушка! Девушка!
Да разве кто сомневался?
— Это ничего! — эхом отозвался Коста. И тяжело вздохнул.
17
Только через год, не раньше, пришло от Пепелы первое письмо. “Ангел мой, сыночек, которого у меня никогда не было…” И цветная фотография — редкость. На ней Коста и Пепела улыбались широко, как все иностранцы. Ее волосы цвета горящего пепла огибали дугой лицо, как колеса
Пепела писала, что на советской границе у нее изъяли икону. А она так разозлилась, что как только перешла из одного зала в другой — через границу! — швырнула назад свои туфли и побежала босая. И не жалко! Они все равно ей жали.
— Смотри, Нора, — сказал Отар. — Пепеле уже за пятьдесят, а она выглядит как твоя дочь.
Он теперь в семье остался единственным, кто все произносил вслух.
Гомартелевский дом без Пепелы сразу посерел, осунулся. Так, наверное, бывает в любом Комсомольске, когда из него уходит солнце. Арчил все стоял у окна, со стаканом чая в руках, и смотрел на тутовое дерево. Горе его было в том, что он скучал.
Он скучал по Даше — девушке, которую любил. А жениться боялся. То ли из-за Ксении, то ли из-за маленького Ачико. Сколько же раз ребенку можно маму терять. И вообще, разве мы ошибаемся только в пору весны?
“Который, который Арчила сын? — переспрашивали кудрявые женщины и впивались в черноволосого мальчика глазами. И переходили на шепот: — А мать — кто? Где?”
Ачико сидел часами в кресле, покрытом пурпурным ковром, и ждал. Он верил, что его мать — та принцесса, что разъезжала в этом кресле, на спине слона, и что она вернется. Ему снилось, что она летела по небу, как ангел, и размахивала руками — звала его за собой.
И однажды он увидел ее. Он шел с отцом по улице, залитой солнцем, а впереди, окруженная сияньем, шла женщина. Огнем сверкали ее золотые волосы, все в морских волнах, сбегающих по плечам. Красивую женщину узнаешь даже со спины.
— Повернем назад, — предложил Арчил.
Но Ачико вырвал руку в тутовых кляксах, и побежал за ней, и закричал:
— Ма-ма! Мамочка!
— Ах, — обернулась женщина. — Арррчил!
Потом она скользнула взглядом по лицу Ачико — так ветер в летний день заденет нас по щеке — и спросила:
— Кто это?
Ачико трепетал и смотрел на нее голодными глазами. Мама? Почему же она спрашивает — кто это? Но она больше не смотрела на него, только на Арчила, и говорила то, что он уже много раз слыхал:
— Ах, Арррчил, твои глаза, я не знаю, что со мной…
И почему мы, люди, все время создаем себе богов?
— Ангел мой, сын мой, которого у меня никогда не было, — сказал в тот вечер Арчил Ачико, — прости меня, что я так многого не понимаю. Я хочу рассказать тебе…
Разве только собственному сыну можно доверить то, что у нас на душе?
18
Вот так — с сыном, с цветами и апельсинами — приехал Арчил Гомартели в Москву, к Даше.
Ачико к этому времени уже доверил Арчилу то, что было у него на сердце. Кому, как не отцу?
— Папочка, — сказал он, — я решил: я хочу быть женским мастером!
Самые важные в жизни решения нам приходится принимать в пору весны нашей.
“С чего начать, — подумал Арчил, — как объяснить? Нет женских мастеров, не существует! Даже те, кто думают, что они знают женщин, даже те, о которых думают, что они все знают, — ничего не понимают! Каждая женщина — неповторима! Каждый человек — неповторим!”
— Да, — подтвердил Ачико, — я хочу быть женским парикмахером!
— Боже мой! — рассмеялся Арчил. И добавил: — Все как ты решишь, мой мальчик! — и погладил его по кудрявой голове.
Но Даши не было ни дома, ни на работе. Вахтерша сказала им прокуренным голосом:
— Весь медперсонал на картошку бросили! Роды принимать некому!
И они поехали на поезде за город. Апельсины перекатывались в сетке, цветы роняли лепестки.
Даша стояла за длинным столом в полутемном зале и перебирала грязные клубни. Она была в черном халате и резиновых сапогах. Все женщины были одеты одинаково, как детдомовские дети. И лицо у нее было — как у всех, не отличить. Женщины прокричали ей:
— Даша, твой грузин пришел! — побросали перчатки и пошли, закуривая, на перерыв.
“Хорошо, что вышли, — подумал Ачико, — а то как бы Арчил ее узнал?”
Длинный стол разделял их, как неприступная советская граница.
— Не хочу тебя видеть! — объявила Даша.
И рука Арчила, сжимавшая ручку Ачико, дрогнула.
А потом Даша спросила, посмотрев на Ачико:
— Это он?
Мама? Мамочка?
— Я тебя столько лет жду, — сказала Даша, — а ты что делаешь? Приезжаешь раз в год! Как же ты не понимаешь, что я тоже хочу, чтоб меня кто-нибудь мамой называл! Если бы ты мне хоть раз предложил, я ведь за тобой на край света бы побежала!
Ачико посмотрел на Арчила — пот выступал у того над верхней губой. Арчил молчал.
— Я вас буду мамой называть! — сказал Ачико.
Но Арчил молчал.
— Даша, выходите за него замуж, — сказал Ачико, чуть не плача, — он вас любит!
— Правда? — спросила Даша.
И Арчил вскинул глаза. Легендарные глаза — синие, иногда серые. Море в Кобулети, а не глаза.
— Даша, — прошептал он, — выходи за меня замуж!
Даша выдернула ноги из сапог, вскочила, босая, на стол, четыре руки подхватили ее и — да, словно ветер унес.