Новый Мир ( № 2 2012)
Шрифт:
Нора с Пепелой наводили порядок на даче и находили предметы женского туалета, им незнакомые. Трагически-черные лифчики и тутово-красные трусики кукольных размеров. Лифчики, что у Норы, что у Пепелы, опускались до пояса, а трусы — до колен. И иногда, где-нибудь под кроватью, они находили женские туфли. “Чтоб тебя молнией убило! — кричала Пепела. — Как же она без туфлей домой пошла? Тоже мне Золушка!”
Арчилу было тридцать лет, когда родился Ачико, и о нем уже ходили легенды. Эти легенды — шепотом, как какой-нибудь великий рецепт, — передавали друг другу замужние женщины. К незамужним Арчил не подходил — обжегся на Ксении. Говорили, впрочем, что вроде есть у него
Кто он, этот Арчил Гомартели, — дьявол или Бог?
И та женщина в московской больнице, с лицом бледным, как у покойника, говорила ему: “Ах, Арчил, ничего ты не понимаешь!”
Арчил стоял в дверях с букетом цветов. Он искал медсестру Дашу — девушку, которую любил. Но ее не было — закончилась смена. Вахтерша остановила Арчила:
— Эй, парень, ты грузин? У нас вон грузинка родила, а к ней никто не пришел!
— Кто? — развернулся Арчил. — Где?
Он зашел в палату и увидел женщину, которую знавал когда-то, года два-три назад. Были какие-то встречи на даче, песни под гитару, целованье рук. Она говорила ему: “Ради тебя я готова бросить все и бежать хоть на край света, ты только позови! Ах, Арррчил!” Но он не позвал.
Он вручил ей цветы.
— Я от мужа не из-за тебя ушла, — сказала бледная женщина, — ты о себе не возомни. Какая ты мне пара, тебе только песни под гитару петь. Просто ты мне показал, что все иначе может быть, что есть где-то любовь.
Он не стал задавать ей вопросы — нашла ли она любовь, где? Ясно было без слов. Он только спросил, робко:
— Отец ребенка — кто?
— Случайная встреча в поезде, — ответила женщина. — Одна ночь. — И махнула рукой — а, мол, не стоит даже и говорить.
— Хочешь, я к тебе завтра снова приду? — спросил Арчил. — Я тебе апельсины принесу.
— Приходи, — сказала женщина. Ей было все равно.
И он пришел, как обещал, на следующее утро. Вахтерша ухватила его за локоть прокуренными пальцами:
— Крепись, папаша!
Его завели в кабинет заведующей, ему сообщили, что женщина умерла и у ребенка теперь никого нет. И если он — отец, у него есть выбор. Хотя в Советском Союзе нет беспризорных детей, государство о детях заботится. Сделает из ребенка достойного советского гражданина.
Арчил вскинул глаза, как ружье, и сказал…
Он не сказал, что знавал эту женщину года два-три назад и с тех пор не видел. А про отца знает только, что… — а, не стоит и говорить. И что в Советском Союзе государство не заботится — ни о взрослых, ни о детях. Ни своих, ни чужих не жалко.
И вот почему Арчил Гомартели — не человек, не лев, а Бог. Он сказал:
— Я — отец ребенка, я его забираю!
16
Матерью Ачико в метрике значилась Пепела Беридзе, отцом — Арчил Гомартели. Поэтому на вопросы — “кто она? где она?” — Пепела никогда не отвечала, хоть язык ее, непокорный, едва помещался во рту. “Пепел на голову той женщины, — кричал Отар, — что бросит собственного сына!” Но ухватить его и потаскать по земле было не за что — Беридзе лысели так же рано, как Гомартели — седели.
Но и эту мать маленькому Ачико суждено было потерять. Ему было года три, не больше, когда Пепела, воткнув пустые вагоны в бронированный состав, плача, села в черную машину с флажочком и уехала навсегда. Она плакала потому, что маленький Ачико сказал ей: “Не хочу твои игрушки, не уезжай!” И она зарыдала, как перед открытой могилой. Будто покойника вот-вот землей засыплют, а покойник — она сама. Обняла ребенка, сцепила пальцы — не отодрать. “Ты — мой ангел, сыночек, которого у меня никогда не было…” И Ачико не понимал, спросонья, — сказала, что поедет, привезет ему игрушки, а теперь плачет. Так ждать игрушки или нет?
Пепела уезжала за границу, к Кост е . Для нее это было все равно что живьем лечь в могилу, хоть и по собственному желанию, по любви. Что она знала о загранице? Ничего. Женщины носят шляпки из перьев попугая, вот и все.
Арчил Гомартели, художник, человек профессии вроде свободной, знал о загранице не больше нее. Как все. Но его арестовали и долго допрашивали: “Почему вам пишут из-за границы? Из лаборатории аэродинамических исследований? Вы что — шпион?” Размахивали перед его носом письмом, но в руки не давали. Так к кому же письмо — к нему или к ним?
В этом письме Коста спрашивал: “Женщина, изображенная на картине „Портрет колхозницы с младенцем”, — кто? Сообщите мне, пожалуйста, дорогой художник, как найти эту женщину, где?”
Но Арчила не посадили. Выпустили из-за гомартелевской мази. Какой-то начальник ею очень успешно пользовался. Правда, как-то раз его супружеское ложе покрылось серо-черными, будто грифельными, пятнами, но так, видно, положено по рецепту. Великая гомартелевская мазь!
А потом, однажды ночью, позвонил Коста. Телефон был у соседей, и Пепела побежала туда, не успев отвязать свои груди, лишь накинула халат.
— Коста! — закричала она. — Где ты?
И услышала, как в трубке чей-то голос повторил, словно эхо — “где ты? где?”.
— Я — в Канаде, — ответил Коста.
И эхо снова повторило: “В Канаде! Где!”
— Что ты там делаешь? — спросила Пепела. Никто не умел задавать вопросы так, как она.
— Я запускаю ветер, — ответил Коста.
— Конечно! — не удивилась Пепела.
— Ты замуж вышла? — спросил Коста.
— Что ты! — вспыхнула Пепела. И подождала, пока в трубке повторится ее голос. — Я тебе никогда не изменяла!
— Это ничего, — почему-то сказал Коста, — ничего. — И замолчал. Может быть, он плакал.
И тогда язык Пепелы выкатился вперед, как отвалившееся колесо велосипеда, и она заорала на всю улицу, так, что и через океан было слышно: