Новости любви
Шрифт:
Что касается Ави, то в его объятиях я вообще не искала ничего конкретного. Во-первых, проблемы оргазма перестали быть актуальными, а во-вторых, я больше не была замужем и вообще к этому не стремилась. Ави завладел моим сердцем и сам любил меня, однако он не мог предложить то, что женщины считают лучшим для себя комплиментом, – он не мог предложить стать его женой. Потому что уже был женат. Все изменилось. Ави было известно кое-что, о чем не имел понятия даже Брайн. Однако эти замечательные способности происходили вовсе не оттого, что Ави был незакомплексованным и безалаберным. Мы занимались любовью с открытыми глазами,
– Таким образом, – говорю я, – секс все еще не является самоцелью.
– Для кого? – спрашивает Куинси.
– Для женщин. Потому что оргазмы – не такая уж необходимая вещь.
– Для меня очень даже необходимая! – смеется Куинси.
– Нет, я совсем не это имела в виду. Они не необходимы в том смысле, что жизнь продолжается и без них. Другое дело мужчины! Если бы у них не было оргазмов – пресекся бы человеческий род. Мужской оргазм – вещь куда более серьезная, чем просто учащенное дыхание…
– Но в том и была наша ошибка.
– Как так?
Куинси загадочно улыбается.
– Очень просто. Позволив судить-рядить о наших собственных оргазмах, мы лишились наших маленьких секретов. Я хочу сказать, что нам следовало бы и дальше дурачить мужчин, заставляя их верить в то, что для нас это важно точно так же, как и для них. Может быть, тогда они бы с большим старанием относились к этому делу. Вместо этого мы стали слишком самостоятельны, а в том, чтобы заниматься любовью в одиночестве, нет ничего сногсшибательного.
– Все это так. Но для меня Брайн все еще замечательный пример равенства между мужчиной и женщиной. Я говорю о равенстве в смысле чувственности. Потому что культурное и интеллектуальное развитие мужчины может совершенно уничтожить его достоинства любовника. Понимаешь, чем проще мужчина, тем лучше он как любовник. А чем умнее, тем он злее. В предельном случае он вообще теряет способность любить. Но что еще хуже – теряет желание любить.
– То есть ты хочешь сказать, что заниматься любовью с Брайном – все равно, что заниматься этим в одиночестве?
– Что-то вроде того.
– Кроме всего прочего, что касается мужчин, то они не ввели для себя никаких новшеств – в смысле физиологическом, конечно, – смеется Куинси. – Может быть, именно поэтому вибратор изобрели сами мужчины!
– Ну, если так, то это определенно произвело переворот в восьмидесятые годы.
– Мне кажется, что теперь у нас гораздо меньше поводов злиться, чем в шестидесятых и семидесятых.
– Понимаешь, Куинси, Ави вовсе не идеал мужчины, если оценивать его с современных позиций Скорее это я – идеал современной женщины.
– Почему?
– По-моему, женщины будут до тех пор признавать второстепенность вопроса плотских ощущений, пока сами не смогут выбирать…
– Скажи, а с Ави у вас всегда все получалось по первому классу?
– Нет, – честно отвечаю я. – Но я люблю его, и это все искупает. И я так благодарна ему, что забываю обо всем. Я не хотела бы вернуться в прошлое.
Куинси немного помолчала.
– Я должна тебе кое-что сказать, – наконец говорит
она. – Я чувствую себя такой дурой…– В чем дело, Куинси?
– Знаешь, – застенчиво начинает она, – я никогда не пользуюсь зеркалом… То есть я никогда не рассматриваю себя в зеркало. Мне просто никогда не было интересно.
Я хорошо помню, чем для меня, для всех моих подруг было зеркало. В семидесятых оно давало нам чувство уверенности, что мы красивы и желанны. Нам казалось, что отражение в зеркале – это и есть мы. Внезапно я осознала разницу. Несмотря на то, что Брайн Флагерти был первым мужчиной, который дал мне настоящее ощущение моего тела, мне потребовались годы, прежде чем я действительно узнала себя – с зеркалом или без зеркала…
– Но ты не сказала, есть ли разница в твоем чувстве к Брайну и к Ави, – неожиданно напоминает Куинси.
– Брайн помог мне узнать себя с той стороны, которую мы видим, когда смотримся в зеркало. А Ави помог узнать что-то несравнимо большее. То, что нельзя увидеть ни в какое зеркало.
Куинси задумчиво меня разглядывает.
– Ты хоть понимаешь, что, может быть, ты действительно в него влюбилась? – интересуется она.
– Очень может быть, – отвечаю я.
Когда Брайн платит по счету, публика в заведении уже начинает редеть.
– Сначала мне нужно позвонить, а потом мы уйдем, – сказала я.
– Ты можешь позвонить и от меня, Мэгги. У меня есть телефон.
– Нет уж, лучше я позвоню из автомата – на тот случай если разговор затянется больше, чем на три минуты. Время кончится – а это то, что мне нужно.
Брайн взглянул на меня с восхищением. Как детектив он безусловно понял, что стоит за подобного рода предосторожностями, даже если бы я не предупредила его о том, что я замужем. Последнее не имеет для Брайна ровным счетом никакого значения, поскольку плотские удовольствия отнюдь не являются греховными в его системе ценностей – за исключением, конечно, удовольствий, ради которых нужно было бы развращать малолетних, насиловать или совокупляться с животными. В конце концов, Брайн детектив, а не католик. По крайней мере, в данном случае.
– Прошу прощения, – сказала я и направилась к телефонной кабинке, которая помещалась как раз между мужской и женской туалетными комнатами.
Я набрала свой домашний номер и, только отсчитав семь гудков, вспомнила, что сегодня четверг, а значит, Дэнни Флагерти работает допоздна на мебельной фабрике, а Эрик Орнстайн задерживается у себя в офисе, чтобы разобраться с горой бумаг, которые накопились за всю неделю. Тогда я набрала номер офиса Эрика и дождалась, когда его секретарша миссис Пирс сняла трубку и прогнусавила:
– Это офис мистера Орнстайна-младшего. Чем могу помочь?
– Здравствуйте, миссис Пирс, – сказала я. – Будьте добры, можно поговорить с Эриком.
– Как о вас доложить? – предусмотрительно полюбопытствовала она.
На дворе был уже 1976 год, я была замужем за Эриком Орнстайном с 1969-го – то есть семь лет – а это значит, что миссис Пирс имела возможность слышать мой голос не только по телефону, но и непосредственно, а также во время телевизионного эфира, слышать достаточно часто, чтобы начать узнавать его, если бы только она того пожелала. Однако такого желания у нее, видимо, не возникало, поскольку она никогда меня не узнавала.