Чтение онлайн

стремлением всех полюбить, – любого,

в старом времени или новом.

В самую грязную яму свалиться,

к самому чистому свету пробиться…

Вяжет язык вино шампанское –

привкус стронция.

Слепнут глаза от платья цыганского

днём у солнца.

Ночью же старики о погибели шепчут по-прежнему –

под шелест волны, отраженье луны ласкающей нежно.

Пер. Нодар Джин

Окно,

мельчайшим дождём окроплённое, –

как только что начатый холст Сёра.

Прозрачный. Влага словно приклеена.

Не движется. Не мокра.

За исключеньем единственной капли.

Она на стекле разбухает, круглится,

напоминая слезинку стыда:

всё начинает светиться, искриться

в ней. И дробится звезда.

Ночь целиком уместилась в капле:

от жары ошалевшая мошкара

мечется в жёлтом, ослабленном

свечении фонаря-шара.

То ли пристыженно, то ли нежно

шар мерцает, как минерал

драгоценный, в заснеженных

укрывающийся горах,

которые завершаются в небе острыми колпаками льда…

И потом, когда собравшаяся в капле этой вода

начнёт сползать, – за нею прямая борозда, –

она внезапно на мгновенье ока

блеснёт в окне, обдав его, как током,

неясным страхом. В нём мы и являем

себе себя… И исчезаем.

Пер. Нодар Джин

Пока на стены я отбрасываю тени,

пока способна всколыхнуть перо дыханием,

пока владею всей пятёркой ощущений,

пока жива, – живу, радею.

И музыка не будет утихать.

А если в жёлтый час моей кончины,

когда обрежет время пуповину,

связавшую меня с пространством, –

в отличье от Тебя, готовым к постоянству, –

Ты, пучеглазый, спросишь: «Что творила?» –

"Играла музыка, – скажу, – и я кружилась».

Я дожила уже до часа, что рассёк

моё существованье пополам,

до той нейтральной зоны, где исток

один у "смех" и "плач", у "здесь" и "там",

где Ты и жертвенный телец Твой есть одно,

где рифма не в конце строки, а – всё равно.

Я родилась не в том пространстве, где умру,

а в том, что смотрит исподлобья и с прищуром

не от избытка света поутру,

а из жестокости и плутовской натуры.

Я родилась в краю, где лгут поэтам,

но я сбежала. И меня там больше нет.

Жила как все. Совместно. В одиночку.

Влюблялась. Вылюблялась. И клялась.

Я отрекалась, превращаясь в точку;

и в запятую; и в ничто. Бралась

за то, что приносило и страданья,

и радости. Молилась и гналась

за смертью.

И почти настигла дважды.

Сбегала в никуда, как каждый.

Жила с мужчиной. Он не то что жажды

не ведал к жизни, – жить стеснялся.

Её – покуда был живой – чурался.

Не знал глагола "брать", но знал "давать".

В конце концов собрался с духом

и улетучился с холодным жёлтым духом.

Но я молчала. Не рыдала

и в день, когда они моё дитя…

Ты знаешь зту боль. Я не взывала

к Тебе… Ты Сам ни капельки дождя

не проронил, когда убили Сына.

Теперь уже, две тыщи лет спустя,

Тебе просить прощенья не пристало.

Да Он бы не простил Тебя!

А я… Я не Иов Тобою сочинённый,

к страдательным залогам склонный.

Ни милости Твоей, ни гневу я внимать,

ни ран своих стыдиться или восхвалять

не буду.

Я не Иов.

Я не боюсь терять.

Скажи, Который Есть Кто Есть, не мой,

помимо “да” и “нет” на все слова немой,

неужто вправду в главный день, седьмой,

Ты перестал творить? И преисподню

в зломудрости Твоей Господней

не в этот ли, последний, создавал –

как назначение Творенья, карнавал,

где празднуют спасение от рая,

поскольку нет такого края.

Да, я не Иов – и моего доверия

не жди к Себе, – к манере

Себя являть… Когда однажды

я про Тебя забыла было в жажде

довериться существованью, Ты

вернул меня на Божии следы

Твои. В Твоей манере, грубо, –

подсунув мне нежданно сцену с трупом

убитой девочки. Не кем-нибудь, – Тобой,

кем ни была б убита. Твой

не мил мне мир сирот и душегубов.

Я никакому не дивлюсь уж знанию,

тем паче – связанному с умерщвленьем плоти;

не жди, однако, и бесстрастного признания,

что, дескать, знаю: время убивания

давно пришло и не проходит вроде…

Я есть нетонущая ветвь под водопадом.

Я есть незаглушимый крик в преддверьи ада.

Но и за тою оказавшись дверью,

я буду утверждать, что рада

своей судьбе, что ни досады,

ни горечи в душе… – Не оттого ль, что верю? –

Ты хочешь знать. Молчу, не лицемерю

и повторяю: прибывая

куда-нибудь, не пребываю

на месте том, а убываю

оттуда. Верой веру убиваю.

Так и живу, с собой не совпадая,

не обретая сути или формы,

смущённо сущее обозревая,

как смотрит солнце после шторма.

Живу – и ничего иного

ни знать я не желаю, ни желать,

ни торопить себя, ни снова

начать; жила бы как живу или жила:

без всякого хотенья вспоминать,

когда приходит время забывать.