Немой пианист
Шрифт:
И направилась она тоже в другую сторону. Вместо того чтобы пойти по коридору, ведущему в мужское отделение, Надин осторожно спустилась по дубовой лестнице, стараясь, чтобы ступени не скрипели под ее шагами, и, оказавшись на первом этаже, двинулась в направлении склада. Походка ее была твердой и решительной — так спокойно и уверенно идет тот, кому уже нечего терять. Более того, ей даже хотелось, чтобы ее застукали, да, пусть сам главный врач застанет ее врасплох, но только уже потом, когда все будет сделано, — и вот тогда, подражая героиням сериалов в моменты торжества, она рассмеется ему в лицо и скажет, что он может хоть сейчас выгнать ее, это его право. Чемоданы у нее собраны, и она спит и видит, как бы поскорее распрощаться с больницей вместе со всеми ее обитателями.
И вот, повторяя вполголоса эти колкости, шлифуя едкие слова,
Ну что ж, здравствуй, зимний сад, подумала она, открывая дверь. Свет на этот раз она тоже решила не включать — из предосторожности, и мерцание гирлянд за окном снова разбегалось бликами по поверхности рояля, нащупывая во мраке его большое черное тело. Она направилась к сцене. И хотя на ней были кеды на резиновой подошве, Надин казалось, что каждый шаг отдается в тишине гулким эхом и она отстукивает марш по деревянному полу. Приближаясь к роялю, она замерла: звук шагов словно утопал в каком-то невнятном гуле, приглушенном, но все-таки явственном. Она прислушалась, но не услышала ничего, кроме собственного дыхания, которое стало прерывистым и чуть более тяжелым, чем обычно, — то ли от волнения, то ли оттого, что она несла топор. Ну конечно, успокоила она себя, я просто немножко запыхалась. И уверенно двинулась дальше. Но тут же встрепенулся и пришел в движение странный гул: это было не дыхание, скорее — тихое нашептывание, похожее на шорох, оно исходило не из ее груди, как ей показалось сначала, а из глубины зала, оттуда, где на стеклах был вырезан темный и блестящий силуэт рояля.
Изумленная Надин крепче сжала топорище и несмело пошла вперед. Отступать теперь, ясное дело, нельзя — не для этого она явилась сюда. Ни за что на свете она не повернет назад, пока не задаст хорошую трепку своему врагу. Чтобы набраться смелости, она снова стала придумывать разговор с главным врачом, однако на сей раз дерзила ему вслух — ее голос подминал под себя чужеродный шум. В детстве Надин всегда пела, когда хотела побороть страх, да и солдаты, идущие на бой, разве они не горланят песни? «Это был „Стейнвей“, уважаемый мистер, а теперь его не стало. Груда хлама, искореженный металл и щепки, которые вполне сгодятся для камина». Но каждый раз, когда она замолкала, чтобы перевести дух или подобрать словечко поязвительнее, сквозь темноту опять прорывался слабый, истончившийся шелест, и у нее замирало сердце.
Чем глубже в зал она пробиралась, тем явственней становилось ощущение, что невесомый, хрупкий шепот исходил от рояля; глупости, ерунда, решила Надин, рояль молчит, пока к нему не прикасаются, стоит себе смирно, немой как рыба, и ждет, когда на нем заиграют. Или разнесут его, добавила она мысленно, чтобы завершить картину, но это слово «разнесут» вдруг предстало перед ней во всей своей странной, пугающей наготе, точно речь шла о чем-то большем, нежели груде железок и гладко обструганных досках.
Она посмотрела на купол, который раньше отбрасывал ей отголоски аккордов, сыпавшихся из-под пальцев пианиста; потом перевела взгляд на рояль. Ее обдало жаром, хотя ночь выдалась студеной и обогреватели были выключены. Только хватило бы храбрости подняться на сцену. Она подалась вперед, однако ноги ее не слушались — ватные, словно опаленные внезапно накатившей жаркой волной. С трудом удерживая равновесие, Надин положила топор на пол и бессильно опустилась в кресло. Похоже, у меня температура, мелькнуло у нее в голове, притом высоченная. Отсюда и жар, и слабость, и шелест — ведь на самом деле его нет, он мне лишь чудится. Лоб у нее все же был холодным, это она почувствовала, приложив к нему ладонь; тем не менее она не сомневалась, что заболела, — это было единственным разумным объяснением происходящего. Ну а с высокой температурой, ясное дело, не стоит таскать наточенные топоры, громить рояли и упиваться местью, вот уж не самое подходящее занятие; лучше всего поскорее нырнуть под одеяло, выкинуть из головы всякие посторонние мысли и думать только о том, как поскорее выздороветь.
С
огромным трудом Надин встала с кресла. Попыталась было подобрать с пола топор, но ей показалось, что он стал куда тяжелее, почти неподъемным, и она оставила его там, где был. И лишь теперь, собираясь уходить, она заметила, что шепот стих. «Легко отделалась», — сказала она, взглянув напоследок на рояль. Надин вышла в коридор и вздохнула со сладким облегчением.~~~
Я в бараке, один: ничто вокруг не указывает на присутствие товарищей, снаружи не проникают звуки — ни грубые окрики, ни приказы, ни даже лай псов, весь мир словно вымер. Вполне вероятно, меня разбудило именно это безмолвие. Я сажусь на нарах, осматриваюсь и вдруг понимаю, что барак — это подернутая сумраком гостиная, где все чинно, изысканно, но слегка, пожалуй, перегружено вещами. Вижу изогнутые ножки этажерки, серебряные и фарфоровые безделушки, которые столпились на полках за стеклом, плотно задернутые шторы с изящным, неприметным узором, и это меня не удивляет, напротив, я думаю, что все должно быть именно так, а не иначе. Прямо напротив меня у стены прикорнуло старое пианино «Бехштейн», свет бра падает на клавиатуру и раскрытые ноты. Я встаю и иду к фортепьяно. Нажимаю на клавишу, на другую, потом еще на одну, но все они бесшумно проваливаются, вдавливаются, не возвращая в ответ звука, и, даже когда я жму сильнее, инструмент остается немым, словно струны внутри него оборваны.
Оглядев комнату снова, я замечаю, что шторы задернуты неплотно, между ними — щель; наверняка, думаю я, это Лидия раздвинула их и подглядывает, сидя на подоконнике. И похоже, она вдобавок распахнула окно: ткань пузырится, колышется от ветра. Иду к окну, чтобы закрыть его, но потом останавливаюсь и смотрю через щель между шторами. За ночь намело еще больше снега, он накрыл белой шапкой дымовую трубу и запорошил крыши бараков, а дальше, там, где заканчивается лагерь, за колючей проволокой, выросла снежная стена. В этой белизне есть что-то притягательное, она манит меня и заставляет выйти наружу. Это оказывается проще простого: окно на самом деле — шершавая деревянная дверь нашего барака, я переступаю порог, и вот я уже на улице.
Стоя под открытым небом, я слышу звуки фортепьяно, они доносятся из барака. Наверно, играет мама, догадываюсь я (кому же еще играть?) и хочу вернуться, но не могу: я вдруг понимаю, что заблудился, хотя барак — вот он, прямо за моей спиной, и ничто не мешает мне войти внутрь. Но делать нечего, приходится идти вперед по сугробам, увязая в пушистом снегу, все дальше и дальше от барака.
В лагере ни души, даже на сторожевых вышках не видно часовых, и тем не менее я знаю, что я под прицелом. И стараюсь идти сгорбившись, припадаю к земле, чтобы казаться незаметнее. К счастью, моя тюремная одежда настолько выцвела и поблекла, что не слишком выделяется на снегу. Так, почти ползком, я добираюсь до колючей проволоки, иду вдоль нее и наконец нахожу дырку, в которую можно пролезть.
Нырнув в дыру и оказавшись по ту сторону проволоки, я точно остолбенел, потрясенный внезапным осознанием собственной свободы. Оборачиваюсь и вдалеке вижу легкие, проворные темные пятна — через сугробы мчатся собаки, молча, не поднимая лая. Но я в безопасности, ведь за пределами лагеря они не станут гнаться за мной. Теперь, чтобы вернуться домой, нужно только шагать вперед по снегу, и я иду по снегу, уже не сутулясь, на сердце радостно, и совсем не чувствую холода, хотя я босиком, а ветер насквозь продувает лохмотья. Пройдя несколько сот метров, я опять упираюсь в колючую проволоку и понимаю, что не спасся из лагеря, нет, это еще не освобождение, от которого я было опьянел сначала. Снова иду вдоль ограждения, снова нахожу прореху и лезу в нее, однако через считанные минуты все повторяется: я натыкаюсь на колючую проволоку, точь-в-точь как обе предыдущие, которая преграждает мне путь.
Так происходит раз, другой, третий. В отчаянии я пытаюсь понять, то ли я запутался в своих же следах, вот и возвращаюсь все время назад, то ли за лагерем есть другой лагерь, а за ним еще один, и так до бесконечности — лагеря расползлись, захватив весь земной шар. Даже здесь, далеко от того места, откуда я пришел, если окинуть взглядом пространство, продираясь сквозь мутную пелену падающего снега, видны длинные ряды бараков, дымовая труба, которая протыкает, как штырь, сизое небо, и собаки — быстрые, невесомые тени, они бегут, погруженные в безмолвие.