Чтение онлайн

Я сделала ещё шаг. Мост качнулся. Я сделала ещё один, глядя только на него, только вперёд, как он сам когда-то учил меня под водой — «смотри на меня, не вниз».

Я посмотрела вниз.

Зря .

Нога соскользнула. Мир качнулся, перевернулся, поручень ушёл из-под ладони, и я — рухнула. Вниз. В пропасть. С коротким, позорным вскриком, который восьмая камера, конечно, поймала во всей красе.

Страховка дёрнула меня за обвязку через секунду — я не разбилась, я повисла, болтаясь над матами, целая и невредимая физически.

Но за эту секунду — за ту долю

Я успела увидеть, как Макс рванулвперёд .

[ Максим ]

Я обещал себе, что не двинусь.

Всю ночь повторял. Всё утро. Стоя на этой проклятой платформе — повторял: не пойду.

Хватит. Один раз уже шагнул к ней на всю глубину — и захлебнулся.

А потом она пошла.

Первой. Над пропастью. Она, которая на первой же вышке белела до синевы, которая цеплялась за мой рукав на любой высоте, — шагнула ко мне сама, без страховки моего обещания, без гарантии, что я поймаю.

И я, идиот, на секунду растерялся. Потому что это было —настоящее . Так не играют. Так не делают ради рейтинга. Так идут только когда правда.

Я почти шагнул в ответ. Почти. Нога уже дёрнулась.

А потом включился он — тот, кому вшили заголовок поперёк рёбер.

«Идеальная пустышка». «Это был план».

Тот, кого она растоптала на всю страну, дважды — колонкой и репортажем. И он сказал: стой. Она уже один раз дала тебе шагнуть на глубину и держала в руке нож. Не смей.

И я стоял. Жал в себе тот единственный шаг.

А потом она посмотрела вниз.

Я знал, что сейчас будет, ещё до того, как это случилось, — потому что я знал её, знал её страх лучше, чем она сама. Яоткрыл рот крикнуть «не вниз, смотри на меня» — но опоздал.

Она сорвалась.

И вот тут всё моё «не двинусь», вся моя месть, весь мой выжженный лёд — всё это слетело за одну секунду, как не было.

Потому что тело не спрашивает разрешения. Тело знает только одно: она падает.

Я рванул вперёд. К краю. К ней. Со всей дури, забыв про камеры, про заголовок, про предательство, про всё — я бросился туда, где она только что была, как бросаются спасать, а не позировать.

Я успел сделать три шага, прежде чем увидел, как дёрнулась и натянулась страховка. Как она повисла. Целая. Не разбилась.

И вот тогда — когда схлынул ужас, когда стало ясно, что она жива, — вернулся он. Холодный. С заголовком. С памятью о том, как меня держали под водой.

«Она цела, — сказал он. — Страховка есть. Ты ей не нужен. Ты ей никогда и не был нужен — был нуженматериал ».

И я остановился.

На полушаге. У самого края.

Развернулся.

И пошёл назад. К своей платформе. Спиной к ней — к женщине, которая висела над пропастью и смотрела мне вслед.

Худшее , что я сделал в жизни. И я знал это уже тогда, когда делал.

[ Вероника ]

Я висела на страховке, болталась над матами, как кукла, и видела две вещи.

Я видела, что он рванул. Что бросился вперёд — на три шага, со всей силы, забыв про лёд и про камеры. Что внутри у него, под всем этим выжженным холодом, что-то всё ещё кидается меня ловить.

А

Отдаляющуюся. Уходящую назад, к своей платформе. Он развернулся и пошёл прочь — оставив меня висеть, оставив мой шаг повисшим в воздухе вместе со мной.

Он рванул. И вернулся.

Тело хотело поймать. Разум не позволил.

Я растоптала его слишком сильно, чтобы три шага могли этоперевесить .

Меня спустили на маты под гробовую тишину студии, которая длилась ровно секунду — а потом взорвалась.

Потому что для зрителя это было лучшее шоу за сезон: журналистка под прикрытием буквально сорвалась, пытаясь дойти до преданного ею мужчины, а он — символично, красиво, под восьмой камерой — повернулся и ушёл.

Развязка.

Марго, должно быть, плакала от счастья в своей аппаратной.

— Победителями нашего сезона, — провозгласил Артур, когда внезапная драма улеглась, — становится пара, которая доказала, что навстречу друг другу можно идти, даже когда мир качается под ногами! Наши несравненные… — и он назвал семейную пару.

Они вышли получать приз, всё ещё споря, кто из них раскачал мост.

Заслуженно. Единственные на всём шоу, кто умел доходить навстречу.

А мы с Максом стояли в разных концах студии — он у своей платформы, я у матов, — на максимальном расстоянии, какое допускала сцена.

И между нами было уже не десять сантиметров. Между нами была вся пропасть, через которую я шагнула, сорвалась и не долетела.

Шоу закончилось.

Формат закрылся.

И каждый пошёл своей дорогой — он к выходу для победителей и звёзд, я к выходу для тех, кого страна только что видела падающей.

Я уходила с площадки одна.

С ноутбуком под мышкой. В этом ноутбуке всё ещё лежал текст — тот самый, про который я в прологе своей собственной несбывшейся истории думала, что он способен прикрыть шоу и соскрести чью-то репутацию с пола.

Только теперь это был другой текст.

Не разоблачение Макса. То старьё уже вышло без меня и сделало своё чёрное дело.

Это был файл, который я начала писать ночами, между испытаниями, когда не могла уснуть. Без заголовка. Без расчёта. Без единой защитной остроты.

Правда. Вся. О том, как гроза постановочной романтики приехала уничтожить звезду — и влюбилась.

По-настоящему. До дна. До «я тебя не отпущу» под водой.

Текст, после которого мою репутацию циничного критика можно будет соскребать с пола шпателем.

Я не знала, опубликую ли я его когда-нибудь.

Я знала только, что он — единственная правда, которая у меня осталась. И что я опоздала сказать её вслух ровно на один шаг над пропастью.

«Чудно , — подумала я, выходя из студии, где меня больше ничто не держало. — Просто доиграно, отснято, смонтировано в лучшую развязку сезона — чудно».

И впервые за весь этот проклятый сезон мне совсем, ни капельки не было смешно.