Чтение онлайн

Филиппина вздрогнула, когда пальцы Альгонды до боли сжали ее руку. Губы больной, по-прежнему пребывающей в беспамятстве, шевелились. По губам явно можно было прочесть одно слово — «Элора!»

Филиппина высвободила пальцы и подбежала к колыбели. Малышка была очень бледна, почти как и ее мать. Взяв ее на руки, не совсем понимая, зачем это делает, она положила девочку на грудь матери — лицо к лицу, губы к губам… И отступила на шаг, даже не пытаясь постигнуть происходящее. Закусив губы, чтобы не заплакать, она стояла и ждала, что они обе вот-вот умрут. Дыхание матери и дочери слились…

«У смерти

и рождения один запах…»

Эта мысль пришла Альгонде в голову, когда она обняла крошечное тело дочери. И провалилась в море голубого света.

— Когда вам стало известно, что она жива? — холодно спросил Жак, едва за ним и Сидонией закрылись двери. В комнате они были одни.

Она стояла и смотрела на него, сжав руки за спиной, чтобы скрыть дрожь, и гордо вздернув подбородок. Слишком долго эта тайна терзала ее!

— Со дня ее фальшивых похорон. Я увидела ее лицо в окне. Она смотрела вниз, но глаза у нее были странные, пустые. Это была она, Жанна, и в то же время…

Она замолчала.

— Я очень ее любила, Жак. Это правда. Поэтому я и не стала ничего рассказывать. Я смирилась.

Он ударил ее по щеке. Рефлекторно, не думая. Однако сразу же разозлился на себя за это. Щека у Сидонии горела, но она даже не шевельнулась. Он отвернулся от нее и, потирая пальцами левой руки правую, чуть болевшую от удара, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Ему было очень плохо. Он не мог понять, почему она так поступила. И не мог ее простить.

— Разница между нами состоит в том, Сидония, что я люблю ее до сих пор.

Она не шелохнулась.

— Я всегда это знала. Я вам уже сказала, Жак: если она поправится, я уйду.

Он закрыл глаза. Хватит ли у него выдержки, чтобы привести в исполнение это решение, этот приговор, который встал перед ним в аббатстве? Какое-то время он собирался с силами. Потом кашлянул, прочищая горло.

— Вы уедете в любом случае, Сидония. Уедете в Сассенаж и будете жить там затворницей. Я хочу, чтобы правду узнали все. И мои дети тоже.

Она пошатнулась, схватилась похолодевшими пальцами за край письменного стола. Овладела собой.

Аббатису разжалуют. Это станет для меня единственным утешением.

Он резко обернулся и посмотрел на нее. Лицо его было бледным.

— Вы настолько злы?

Она покачала головой, отказываясь дать волю слезам.

— Вовсе нет, Жак. Но будет справедливо, если и она, подобно мне, будет наказана. Наказана за избыток любви. И за желание защитить того, кого любит. Почему, вы думаете, она так меня ненавидит?

Он пожал плечами, внезапно испытав сомнения в собственной правоте. Теперь многое, что раньше было непонятно, обрело смысл. И все же…

— Я не нарушу обещания, данного сестре Альбранте, пока она сама меня от него не освободит. В глазах всех мы будем жить как раньше. Ничего не изменится. Ни для вас, ни для меня. Вы поедете со мной в Романс и подготовите моих дочерей к встрече с возможными женихами. А теперь уходите. Мне нужно закончить одно дело, и на этот раз никто не сможет мне помешать.

Сидония опустила голову. Как ей хотелось в это мгновение обнять его, успокоить поцелуем! Она подошла к двери.

— Пришлите ко мне Марту.

Она вздрогнула и обернулась к нему. В лице ее не было ни кровинки.

— Не делайте этого, Жак! Вы не знаете, с кем имеете дело!

Он посмотрел на нее холодно и сказал:

— Вы ошибаетесь, Сидония. Я прекрасно знаю, кого вы пригрели на своей груди. И я собираюсь избавиться от этой дьяволицы!

Пошатываясь от горя, Филиппина опустилась на колени.

Ей никого не хотелось видеть. Совсем никого. Да и разве кто-то мог понять, что она сейчас чувствует? Разумеется, нет! Соединив ладони перед грудью и глядя вниз, на подол своего шелкового платья, на котором, словно угасающие звезды, блестели капли слез, она стала читать молитву. В семи шагах от кровати. Почему именно в семи, а не в девяти и не в двенадцати? Пятясь от кровати, она успела сосчитать именно до семи. На седьмом шаге ноги у Филиппины подогнулись. Странно, что сознание цепляется за такие ничего не значащие мелочи, когда душа просто разрывается от боли… Разве кто-то поймет, как сильно она ее любит? Ведь она сама не может это объяснить…

Хватит ли ей смелости поднять глаза, голову? Хватит ли сил вернуться к кровати? Филиппина терзалась тысячей вопросов, когда вдруг ее волос коснулся луч света. Словно рука, несущая исцеление… Прикосновение это было нежным, но таким явственным, что девушке на мгновение подумалось, будто сам Господь спустился с небес утешить ее. Она подняла голову и застыла от изумления.

В облаке ярко-голубого света тела Альгонды и младенца парили над кроватью, так высоко, что Филиппина могла бы лечь на простыню, не коснувшись их.

Она рефлекторно перекрестилась и, созерцая это чудо, стала ждать появления ангела, который унесет в рай две праведные души.

Не помня себя от ужаса и горя, Сидония вошла в свои апартаменты и нос к носу столкнулась с Мартой, которая ожидала ее, недвижимая и холодная. Нужно все рассказать, не теряя ни минуты!

— К Жанне вернулась память. Барон знает. Он намеревается прогнать нас, — пробормотала Сидония, падая на колени. — Умоляю, Марта, не причиняй ему вреда! Оставь его в покое! — взмолилась она, цепляясь за край передника своей горничной.

— Уйди с моего пути, — зло проскрежетала Марта и шагнула вперед.

Сидония отрицательно помотала головой.

В этот душный вечер одного движения руки Марты хватило, чтобы Сидония повалилась на пол. Когда дверь за гарпией закрылась, она обняла руками колени и заплакала.

Они все не приходили. Похоже, ангелы не торопились забрать на небо Альгонду с дочерью. А свет, окутывавший их, все усиливался. Скоро Филиппине пришлось прикрыть глаза руками. Семь шагов. Ведь никто не просил ее считать до семи… Неужели, если бы этот свет коснулся и ее, это могло ей повредить? Непонятно… Зрелище было странным и в то же время прекрасным. Теперь свет так слепил глаза, что Филиппина смежила веки. Когда по прошествии нескольких минут она снова их открыла, все закончилось. Альгонда с Элорой, как и прежде, лежали на кровати. Обращенное к ней лицо Альгонды было умиротворенным и таким же розовым, как и личико новорожденной. Глаза ее были закрыты, но она улыбалась. Малышка Элора безмятежно сосала пальчик.

Филиппина чуть не закричала от радости. Ноги у нее занемели, и пришлось опереться о пол руками, чтобы встать. Она подбежала к кровати, уверенная, что стала свидетельницей чуда Господнего, и легонько потрясла Альгонду за плечо. Но та все не просыпалась. Филиппина

убрала руку, чтобы не побеспокоить малышку. Альгонда крепко обнимала дочь и, несомненно, была жива. Филиппина решила во что бы то ни стало привести больную в чувство, и вдруг взгляд ее упал на личико Элоры, неотрывно смотревшей на нее. Никогда не видела она таких глаз. Никогда! Золотисто-зеленые, они были похожи на глаза рептилии. В голове ее вдруг зазвучало пение. Очарованная, она повторяла слова вслед за голосом, напевавшим: «Сохрани… эту… тайну!»