Чтение онлайн

Первое, что бросается в глаза в храме Гроба Господня, – могильная плита Спасителя, прямоугольник полированного мрамора на полу под неизбежным караулом висячих лампад. Она все время остается влажной. Паломники преклоняют колени и простираются ниц, чтобы приникнуть к ней губами, как истомившиеся от жажды овцы. Рядом – Голгофа. Весь храмовый комплекс начинен зрелищами, будто какой-то эфирный Диснейленд. На Голгофу, холм черепов, ведет продуваемая ветром лестница. Наверху – маленькая комнатка, набитая паломниками-профессионалами и паломниками-любителями разных конфессий, щелкающими своими «мыльницами» перед большим распятым Христом. Вспышки высвечивают его фигуру в рваном ритме, как стробоскоп на дискотеке – фигуры танцующих. И тут крестик, обозначающий роковое место, спрятан под алтарем, так что желающим запечатлеть на нем страстный поцелуй приходится заползать туда на карачках. Здесь я впервые в жизни увидел, как выглядит настоящий экстаз. В него впала монашенка какого-то экзотического ордена в остроконечной шапке и большом средневековом платье, похожем на матерчатый водолазный костюм, – на ее миловидном девичьем лице появилась смесь скорби, муки и восторга, сразу напомнившая мне картины знаменитых фламандцев. Я увидел ее лишь мельком, поскольку толпа богомольцев под началом помахивающих зонтиками гидов увлекла нас дальше, к самому сердцу христианской веры – воскресению.

Без воскресения

нет христианства. Насчет прочих догматов мы можем спорить и спорим, но это тот крючок, на котором висит все остальное, – центральный, отрицающий смерть акт веры. Гробница находится в мраморной ротонде. Она разваливается и укреплена стальными подпорами – в этом можно усмотреть невеселый намек на сегодняшнее состояние организованной религии. Придел вмещает около дюжины человек зараз, так что пилигримы часами стоят в очереди в четыре ряда, дабы войти и убедиться воочию, что да, надо же, тела-то нет. Очередь потеет и нервничает. Пучится и раскачивается. Многие приехали сюда из стран, где не умеют спокойно и вежливо ждать в очередях. Слышится раздраженное ворчание. Монахи шикают на толпу, поругивают и теребят ее. Нынче воскресенье; наступает время вечерни. Летучий отряд братишек от римско-католической церкви, ладно скроенных ребят, начинает без объяснений расталкивать народ. Поднимается ропот на дюжине языков. Очередь превращается в бесформенное бурлящее месиво. Те, кто впереди, отстояли несколько часов, чтобы взглянуть на пустую комнату, и подставлять другую щеку не собираются. Возможно, они даже не католики. Братцы застревают на полпути. Пожилых американок потихоньку вытесняют во тьму внешнюю. Испанская тур-группа упорнее: она пихается в ответ. Монахи вызывают подкрепление. Клин христовых воинов раскалывает толпу надвое, демонстрируя великолепную технику ведения локтевого боя. Где-то неподалеку, во мраке, раздается пение на латыни, и монахи удваивают усилия. Кроме того, к ним присоединяется палестинский охранник. Теперь уже кричат все. Охранник пробирается к двери, ведущей в придел, и я вижу у него на поясе револьвер. Не верится, чтобы где-нибудь на свете было другое святое место, куда разрешалось бы входить с оружием. А уж здесь, где Великий Миротворец безропотно принял казнь, это выглядит и вовсе дико. На бранном поле появляется хор, во главе которого – малый, размахивающий кадилом, точно баллоном со слезоточивым газом. Паломники в смятении отступают. Монахи теснят их, как полиция – мятежных демонстрантов. Прибывает епископ, заглядывает в гробницу (ага, тела по-прежнему нет) и начинает вечерню. Ему вторит орган.

За кулисами слышен другой хор – густые, печальные, сдержанные голоса поют на русском, а может, на сербском или армянском. Несколько минут оба хора, не желая сдаваться, ведут режущий ухо контрапункт. Потом римляне ретируются в боковой придел, а восточные православные под предводительством могучего бородатого попа в головном уборе, похожем на ночной колпак Дарта Вейдера, просачиваются к могиле и в свой черед убеждаются, что там… ну да. Поп делает свое дело. Католики хоть и отступили, но перегруппировались и сдаваться не думают: орган все еще под их контролем. Батюшка вынимает из рукава мобильник и ведет тихие переговоры – видимо, с архангелом Гавриилом. Спецотряды прелатов усмиряют заблудших овечек. Это выглядит как Средние века в школьной трактовке – по сравнению с этим «Житие Брайана» [21] сухо, будто документальная лента.

Самое грустное и огорчительное во всем этом – отсутствие паствы. Службам никто не внемлет. Все происходит между Богом и профессионалами, а обычных верующих просят не беспокоиться. Вера – хитрая и неуловимая вещь. В один миг вы переполнены ею. Но потом глядь – и от нее почти не осталось следа. Если вы смотрите на нее в упор, она исчезает. Ее можно заметить лишь мельком, уголком глаза. Какими бы бестолковыми и неотесанными ни казались пережившие второе рождение пенсионеры-американцы или взбалмошные ирландки из общества матерей-одиночек, их привела сюда вера. Они приехали в Израиль не за шикарными видами, не за развлечениями или деликатесами и даже не за хваленым израильским гостеприимством. Они приехали в этот опасный, неблагополучный уголок земли, потому что он – родина веры. Приехали со своими бедами и проблемами, со страхами и надеждами, со своим чувством вины – многие только под конец жизни отправились в это паломничество, которое обещали себе долгие годы и на которое откладывали свои трудовые гроши. Они лишены роскоши монашеского призвания, той сладостной свободы от ответственности, которую дает принадлежность к святому братству. И в единственном месте на земле, где они должны были бы найти утешение и поддержку, с ними обращаются словно с бессмысленным скотом или с несносными, докучливыми мухами. Но все-таки, уезжая отсюда, они увозят с собой не кустарные четки и не сувенирные столовые наборы, а свою веру – и это, как ни крути, подлинное чудо. Неисповедимы пути Господни.

На духовном меридиане миллениума местные жители не могут договориться даже насчет того, какое нынче число. Есть римский календарь, юлианский и григорианский. Мусульмане считают, что на дворе пятнадцатый век. В результате, как это ни парадоксально, здесь вряд ли кто-нибудь будет отмечать миллениум – вдобавок первое января выпадает на субботу, так что праздник отменяется и для евреев.

Индия, январь 1999 года

Если вы собираетесь в Индию, я дам вам совет опытного путешественника: никому об этом не говорите. Нет, правда – лучше соврите, что едете в Девоншир проведать свою престарелую бабушку. Сообщить о своей скорой поездке в Индию – это все равно что признаться в крупном невезении: у каждого найдется для вас полезная рекомендация или заветный адресок. Одно только упоминание об Индии превращает половину ваших друзей в ярых поклонников этой страны. «Разумеется, ты поедешь в Дхарму-Бахарму? – спрашивают они с плохо скрытым миссионерским пылом. – Нет?! Тогда ты просто обязан пересмотреть свои планы». Я не шучу. У меня скопилось два десятка факсов с нарисованными от руки маршрутами, мне много раз звонили среди ночи, я получал письма от незнакомцев – гуру субконтинентального туризма. И все они заканчивали свои непрошеные консультации одной и той же набившей оскомину фразой: «Если вы не собираетесь посетить дворец в Закавыке, то вы не увидите настоящей Индии и можете вообще туда не ездить».

Как будто для человека с Запада вся Индия не кажется совершенно нереальной! Я пытался представить себе индусов, которые говорят друг другу: «Ну конечно, если ты не заглянешь в Шеффилд и не посетишь торговый центр «Арндейл», ты не увидишь настоящей Англии». А остальные ваши друзья – те, кого нельзя назвать

новоиспеченными сагибами, – скажут: «Ах, Индия! Прекрасно, я бы и сам съездил, но боюсь, что не смогу это выдержать, – я имею в виду, там столько нищих, никаких нервов не хватит. А ты не боишься?».

Индия уверенно занимает первое место в ряду наибеднейших стран мира. Все знают – это давно уже стало общим местом, – что беднее индусов на свете никого нет. На богатом Западе считают, что встретиться с этим фактом лицом к лицу способны только люди с атрофированной совестью. А для тех, у кого доброе и чувствительное сердце, это чересчур серьезное испытание, так что лучше уж вовсе не ездить, не смотреть. Когда речь заходит об Индии, чаще всего задают именно этот вопрос: как вы будете бороться с бедностью. Лучший известный мне ответ принадлежит Марку Тулли, корреспонденту-ветерану из Дели: «Мне не надо бороться с бедностью, это беднякам надо бороться с бедностью». К чему я добавил бы, что бедность – это как раз то, чем привлекает нас Индия. Бедность создала Индию, сделала ее такой, какая она есть. Если бы мечта Индиры Ганди о современной, агрессивной, могучей экономике сбылась и ее родина превратилась в исполинскую Малайзию или Сингапур, мы не питали бы к ней такого интереса. Именно на фоне тяжкой доли гигантского большинства ее архитектура, а также вся эта роскошь, изобилие и прочая атрибутика индийских принцев и индийской истории выглядят столь впечатляющими. По всей Индии вы сталкиваетесь с этими контрастами богатства и бедности, могущества и беспомощности, немыслимой красоты и чудовищного безобразия. Везде, куда ни глянь, сквозит эта бинарная метафора; вас окружает целая энциклопедия противоречий, дихотомий и контрапунктов. Индийцы, причем все без исключения, – самый чистоплотный народ в мире; они моются утром и вечером, точно помешанные на дезинфекции хирурги, а потом весь день работают на улицах, представляющих собой открытые сточные канавы, где копаются свиньи и бродят шелудивые собаки. Это не укладывается в голове – но такова она, Индия.

Обязательно поезжайте в Агру, хотя ваши соотечественники из числа новоиспеченных сагибов ни за что не одобрят такого намерения. «Ну да, там Тадж-Махал, – скажут они. – Понятно, что вы хотите на него посмотреть. Он, конечно, прекрасен (тяжелый вздох), но давно уж не тот – его здорово испортили». Не верьте. Агра – промышленный и военный центр, грязный и шумный; солдаты живут в бывших домах офицеров колониальных войск, но вообще город выглядит вполне современным, с поправкой на то, что в Индии даже здания вчерашней постройки кажутся безнадежно одряхлевшими. Но это еще и место, где больше всего на свете исторических достопримечательностей, включенных в Список Всемирного наследия, – прежняя столица империи Великих Моголов. И прямо посреди нее стоит Тадж-Махал, возведенный Шах-Джаханом в память о горячо любимой жене, – однако, как обычно бывает в Индии, тут тоже все не так просто. Она была его второй женой и умерла родами, а потом один из ее сыновей убил всех своих братьев и запер старого Шах-Джахана в замке, где тот и помер. С его балкона открывается, пожалуй, лучший, самый эффектный вид на построенную им чудесную гробницу. Все должны увидеть Тадж хотя бы однажды. Он абсолютен, а ведь в мире так мало абсолютного, – он абсолютно прекрасен, абсолютно ошеломителен. Расположенный неподалеку от реки, в углу парка – этот парк был разбит по арабским канонам, но викторианцы с присущими им уверенностью и высокомерием засадили его заново, уподобив английскому сельскому парку, – Тадж-Махал душераздирающе красиво белеет в небесной синеве. Видеть его абсолютную симметрию, это математическое совершенство, почти мучительно. Это самое законченное творение человеческих рук, и принизить его не может ничто – ни толпы любопытных, ни бесконечные репродукции, делающие его образ банально-привычным, ни насмешки Ноэла Коуарда [22] и эпикурейски настроенных снобов, ни бесчисленные новобрачные, терпеливо стоящие в очереди, чтобы сфотографироваться на скамье принцессы Дианы [23] . Ничто не может повлиять на него или что-нибудь к нему добавить – ни лунный свет, ни заря, ни сумерки. Это лишь погода и освещение. Если вы можете посетить только одно место во всей Индии – да что там в Индии, на всей планете, – пусть это будет Тадж.

Второе место, в которое вам никогда не посоветуют ехать новоиспеченные сагибы, – Нью-Дели. Его не станут хвалить даже те, кто там живет. Подобно Претории, Канберре и Вашингтону, это столица без души, пустой звук, – столица лишь потому, что туда утрамбованы госучреждения и посольства. Но по крайней мере один повод для гордости есть и у Нью-Дели – это великолепный образчик английской архитектуры. Вы увидите вице-королевский дворец, творение сэра Эдвина Лаченса, и аллею, ведущую к нему от Индийских ворот (Триумфальной арки из красного камня), которая даст сто очков вперед и Елисейским Полям, и лондонскому Мэллу, и любому другому воплощению бахвальства и власти. В миле от дворца, в старом Дели, расположена улица Чоупатти, где идет оптовая торговля товарами со всей Индии. Заглянув туда, вы поймете, что такое кипящий застой. После этого зрелища картины Сесиля Де Милля кажутся шедеврами не хуже бергмановских; последнее слово здешней рыночной экономики и капиталистического анархизма, улица Чоупатти, как нельзя более наглядно демонстрирует невозможность организовать Индию, совладать с Индией, навязать Индии западную логику.

Шимла – горный курорт, бывшая летняя резиденция вице-королей. Город карабкается на нижние отроги Гималаев среди сосновых лесов и головокружительных видов. Крытые рифленым железом дома в стиле псевдотюдор делают его похожим на гибрид Годалминга с Алис-Спрингс [24] . Большой придорожный плакат приветствует гостей индийской Швейцарии; что ж, настоящая может ей позавидовать. Теперь в Шимлу съезжается отдыхать новый индийский средний класс; мы не видели здесь ни одного белого лица, если не считать наших собственных. Семьи, сколотившие капиталец на внешней торговле и старинном промысле – чеканке по металлу и алчущие западного образа жизни. Мужчины щеголяют в свитерах Pringle и слаксах Sta-Prest, но вот вам еще одно противоречие: женщины носят традиционные сари и курта. Странные из них получаются пары: мужчины выглядят как неряшливые сантехники из Милуоки, выехавшие на воскресный пикник, а женщины вызывающе, по-азиатски роскошны – и все они чинно движутся на площадь Скандал-пойнт, где некогда обменивались ядовитыми сплетнями злые, разочарованные примерные жены английских сагибов. Индийцы чересчур вежливы – они улыбаются, посмеиваются и потчуют друг дружку преувеличенными комплиментами.