Чтение онлайн

Помню, в детстве я видел человека, который в ответ на упоминание о чем бы то ни было цыкал зубом и говорил: «Ну да, мы это изобрели. Резиновые шины? Телевидение? Современная экономика? Винтовки? Ну да, мы это изобрели. Зубная паста, спутники связи, пончики, цветная затирка для кафеля, понос – да, мы это изобрели…». Весь мир был в долгу не просто перед Шотландией, но перед ним лично, и он в своих шерстяных клетчатых шлепанцах (ну да, и их мы изобрели) ждал, когда начнут поступать первые взносы. Даже в том крайне невинном возрасте я понял, что передо мной истый шотландец.

В конце Королевской мили – не в том, где яма для парламента, а в противоположном, – появился новый Музей Шотландии.

От одного только известия о новом музее в этой стране мороз продирает по коже. Музеи – это рак Шотландии; весь Эдинбург изуродован смертельными опухолями музеев. В нем есть музеи абсолютно всего – виски, тартана, острых металлических предметов, привидений, полиции, тканей, убийств. По-видимому, где-то неподалеку находятся еще музеи плевков, бакенбард, булыжников для мостовой, уличного мусора и добрых советов. У Шотландии нет истории, зато есть чайные полотенца.

Но Музей Шотландии – это подлинное откровение. Начнем с того, что его здание – первое из воздвигнутых после войны, которое может стоять с высоко поднятой крышей в кругу своих классических собратьев. Внутри оно еще поразительней. Я знаю, на что похож обычный шотландский музей. Там множество шатких манекенов в пыльных пледах и рыжих париках, причем все они имеют такой вид, словно у них неизлечимый запор. Записанный на пленку голос Билла Патерсона [92] глухо вещает: «Но впереди было нечто гораздо худшее…». Новый Музей Шотландии – не шотландский музей. Да, и здесь на стене красуется кровавая Арбротская декларация: все-таки времена «Храброго сердца» не прошли без последствий. Эта декларация с ее мимолетным упоминанием о свободе стала чем-то вроде программного заявления для всей Шотландии. Но я не заметил ни единого килта или квейка [93] , словно наши предки обходились без них на протяжении долгих веков. Это очень нешотландский взгляд на шотландскую историю.

Экспозиция начинается с начала, с самого-самого начала, самой древней вещи в мире – камня возрастом в три миллиона лет. Он шотландский. (Кажется, древняя геология скоро войдет в моду: рядом с отсутствующим парламентом стоит несерьезный домишко с круглым куполом, где вот-вот откроют Музей геологии. На плакате перед ним почему-то нет ссылок на Арбротскую декларацию. Но музей, конечно, не преминет объявить Шотландию крестной матерью геологии. Камни? Ну да, мы это изобрели – а еще гальку, песок и грязь.)

Вернемся в Музей Шотландии: на верхнем этаже выставлены принесенные в дар экспонаты, представляющие будущее страны. Алекс Салмонд [94] с присущими ему тонкостью и иронией, которые вызывают у вас желание довериться этому политику, пожертвовал портрет Мела Гибсона [95] . Тони Блэр отдал свою электрическую гитару – по крайней мере, пока она в стеклянном ящике, он не сможет на ней играть, – а Шон Коннери, очень популярный среди националистов, преподнес музею молочную бутылочку, дабы напомнить нам о своем скромном происхождении. В бутылочке лежит записка. Конечно, это Арбротская декларация. Есть здесь и вполне фешенебельный ресторан, где по вечерам зависает эдинбургская ткань гофре. Из него открывается шикарный вид на подсвеченный

замок. Правда, в полночь иллюминацию отключают. «К тому времени уже насмотритесь, сэр».

Многие районы города романтически освещены в ночные часы, но одним из зданий, которые скромно держатся в тени, остается церковь Грейфрайарз – место, где был подписан гораздо более важный документ, чем Арбротское нытье. Именно здесь Монтроз и Аргайл подписали Ковенант [96] , повлиявший на судьбу Шотландии сильнее, чем любой другой лист бумаги. Но об этом Голливуд пока не снял фильма. Сотрудник пресс-службы музея сказал мне, что многие считают эту церковь гораздо более значимой для Шотландии, чем дом парламента, и он, наверное, прав. При наличии выбора шотландцы скорее захотят узнать, откуда они пришли, чем куда идут. Почему, спрашиваю я, все так равнодушны к этим выборам? «Да нет, люди хотят парламента, только их не слишком волнует, кто в него попадет».

Джейми Бинг, на зависть талантливый глава издательства Canongate Publishers и человек с широким кругом знакомств, сказал мне: «Парламент нам нужен, потому что мы хотим, чтобы с нами считались. Но сторонники независимости по большей части очень интровертны, они смотрят внутрь. А наш город имеет международные связи и рассчитывает на них; он смотрит не внутрь себя, а на весь остальной мир».

Пожалуй, в этом есть доля правды. Хотя шотландские националисты все время твердят, что намерены жить с Англией как добрые соседи, как равные, но самостоятельные лучшие друзья, их планы выглядят как желание Ричарда Брайерса и Фелисити Кендал [97] отколоться от съемочного коллектива и снимать свой собственный сериал. Всем ясно, что независимость увеличит обособленность Шотландии, вытеснит ее на обочину европейской жизни.

Может быть, Марго Мак-Доналд с ее любовью к странам-карликам и права насчет того, что решающую роль на этих выборах сыграет маленькая грязная заварушка на Балканах, но права она не в том смысле, какой вкладывает в свои слова. Балканская война показывает, к чему может привести необузданный мелочный национализм интровертного толка, и уподобление шотландцев сербам в юбках было бы смешным, если бы не было таким точным.

В результате этих выборов шотландцы рискуют получить не больше свободы и больше демократии, а больше политиков. Но ведь именно шотландские политики продали свою страну быстро, охотно и по дешевке. Именно политики пытаются ради полузабытых романтических идеалов противопоставить свой народ всему остальному миру. Да, мы их изобрели, но это еще не повод для того, чтобы идти у них на поводу.