Чтение онлайн

— СПАСИБО.

Пока ехали в имение, мне всё казалось, что на пассажирском сиденье сидит женщина. Как будто я виду её профиль и причёску с завитушками. Словно угадав мои мысли, лобовое стекло снова запотело и появились буквы:

— СМОТРИТЕ НА ДОРОГУ.

Так и есть, женщина, несмотря на то, что она чуть раньше писала о себе в женском роде.

Около клетки я остановил машину и открыл дверку для моей пассажирки. Подойдя к двери, я открыл замок и сказал:

— Надеюсь на вашу порядочность, что вы не сбежите без моего разрешения.

Ответом мне было то, что часть занавеса, находящегося в клетке, приподнялась в воздухе и застелила все пространство пола. Естественно, пришла хозяйка и начала наводить порядок.

1 сентября.

День знаний. Я взял две небольших тетрадки и два карандаша и отнёс всё это в клетку.

— С днём знаний, друзья, — сказал я, — попробуйте, может и у нас получится общение. А это моё стихотворение на театральные темы, про ваши времена.

Энск

был столицей старинной Сибири, Главный начальник над краем Степным, Пышный собор осенял штаб-квартиру И фонари тусклым светом ночным. Пары влюблённых сидели в салонах И танцевали в губернских балах, Степи сгибались в восточных поклонах, Рядом с ереями [159] муллы в чалмах. Завтра в театре спектакль по Шекспиру, Гамлет, принц Датский, убийства и месть, Плакали дамы, актёрскому миру Стол был накрыт и оказана честь: С ними вкушал городской голова, С орденом Анны и в вице-мундире, После о том говорила молва, Что для актёров построят квартиры. Что же не скажешь красивым актёркам, С неба луну и все звезды в букет, Красная рыба к белым скатёркам, И волшебство — театральный буфет. Утром доклад, что запущена конка, Как на чугунке — по рельсам вагон, И колокольчик звякает звонко, Через весь город всем людям прогон. Годы прошли, стала конка трамваем, Как на одежде центральная нить, Старые нити сейчас убираем, Чтобы весь город быстрей обновить.

Ежедневные поездки по городу полезны как занятие исследовательской работой по изучению разрушений вечных строений в отсутствие людей и надлежащего ухода. Конечно, результат проявит себя через пять, десять лет, но зато интересно смотреть, как все разрушается, хороня под обломками ту жизнь, которая была у меня когда-то. Осколки этой жизни я таскаю в своё гнездо, и оно будет последним прибежищем цивилизации.

А вот что делать с домовыми, то есть с духами театра. Как бы мой домовёнок не взбунтовался по поводу нехорошего обращения с его соплеменниками. Ладно, приеду домой, разберусь.

На объектах происшествий не случилось. Все тихо и спокойно.

Зато в моем имении шум и гам. Около клетки собралось большое количество голубей и прочей живности, прилетающей на раздачу халявы [160] заезжими туристами. Обе пачки с печеньем разорваны и мелко наломанное печенье разбросано вокруг. Да, ребята на месте и времени даром не теряют.

— Привет, узники, — поприветствовал я их. — Если слышите меня, то потрясите клетку.

Звяканьем решётки было для меня многозначительным ответом.

— Я предлагаю вам пойти ко мне в гости, если вы не собираетесь причинить мне зло, — сказал я. — Мне от вас ничего не надо. Если не хотите ко мне в гости, то я могу отвезти вас в театр. Живите сами по себе и будьте добрыми хозяевами.

Внезапно одна из тетрадок, переданная им утром, свернулась в рулончик и просунулась в одну из клеток решётки. На тетрадке женским почерком было написано — МЫ СОГЛАСНЫ В ГОСТИ. Ну, если тут командует женщина, то, возможно, что я заведу себе невидимых, но вполне нормальных для дружбы субъектов.

Я открыл замок и распахнул дверцу узилища, сделав приглашающий жест в строну двери моего дома, которую так же открыл, почувствовав колебание воздуха мимо меня.

Кот встретил гостей настороженно, вскочив с дивана и выгнув дугой спину. Однако, когда кто-то погладил его по голове и по спине, успокоился и пошёл в свой уголок перекусить сухим кормом.

Я придвинул к дивану журнальный столик и налил себе газированной из местного источника минеральной воды.

— Можно мне

прочитать, что вы написали в тетрадках? — спросил я.

Подвинутые мне тетрадки были знаком согласия.

— А я вам поставлю хороший старинный фильм, — предложил я и включил проигрыватель с фильмом "Унесённые ветром". [161]

Тетрадь ЕГО.

Елизавета была инженю [162] в нашем театре и скоро должна была стать гранд-кокет, [163] ей очень благоволил наш директор. Мы полюбили друг друга и предложил ей стать моей женой, но против выступили все её родственники и директор театра, который собирался уволить меня. Тогда мы решили остаться вместе навечно, и выпили одновременно яд. Сейчас мы с ней постоянно вместе и так же любим друг друга.

Тетрадь ЕЁ.

Леонид был вторым салонным любовником в нашем театре и вполне мог быть и героем-любовником, если бы имел более покладистый характер, но он всегда имел своё мнение и часто критиковал там, где нужно было бы и помолчать. Конечно, Леонид всегда отличался в лучшую сторону от всех наших мужчин, но вот вероятность попасть с ним в какую-нибудь историю была чрезвычайно велика. Мои папа и мама были категорически против нашего брака, а директор театра напрямую намекнул мне, что я могу скатиться в субретки, [164] а потом и в дуэньи. [165] И Леонида обижать очень не хотелось. Настроение было паршивое препаршивое. И Леонид на последние деньги повёл меня в ресторацию. Время провели весело, а потом пошли в театр, в гримёрную Леонида, он обещал, что там нас ждёт бутылочка лафита. [166]

— Нам не дают быть вместе, — патетически сказал он и предложил способ быть вместе навечно.

— Мы сбежим? — предположила я, но он предложил отравиться одновременно припасённым им ядом, как Ромео и Джульетта. — И нас похоронят вместе, — сказал он.

— Но самоубийц не хоронят на кладбище, — возразила я.

— А кто узнает, что мы были самоубийцами? — спросил он. — Мы просто пили вино, в котором оказался яд. Мы же не будем никому оставлять записки и все видели нас в ресторации беззаботно веселящимися актёрами губернского театра.

— Я боюсь, — сказала я.

— А ты любишь меня? — спросил Леонид.

— Да, люблю, — ответила я.

— Тогда пьём, — безапелляционно сказал он и налил в бокалы вино. — На счёт три.

Я ничего не успела ответить, как он начал считать — раз, два, три! — затем чокнулся своим бокалом об мой и быстро выпил. А я не смогла, мне было страшно. Я поставила бокал и вышла из гримёрки. По лестнице снизу ко мне полз белый едкий дым. Наш деревянный театр горел. То ли его подожгли православнутые [167] горожане, считавшие лицедейство великим грехом, то ли начало отопительного сезона преподнесло свой сюрприз возгоранием прошлогодней сажи. Я побежала в гримёрку, где лежал бездыханный Леонид, и открыла окно, чтобы позвать на помощь, и тут меня накрыла волна огня, устремившегося к свежему воздуху. Вот так мы с Леонидом остались вместе, навечно.

А стихи ваши понравились, как будто про нас писали.

Занятная история.

— А чем вы занимались всё это время в театре? — спросил я.

— НЕ МЕШАЙТЕ СМОТРЕТЬ КИНО? — написали мне в другой тетради.

Мои гости прекрасно освоились в моём доме, сами регулировали громкость звука и включали и выключали телевизор и проигрыватель. Похоже, что они и не собирались возвращаться в свой театр. Ладно, пусть поживут здесь, я сплю в отдельном блоке, и они мне не будут мешать.