Чтение онлайн

Белок Первуша и правда жалел, с детства. Дедовых подвигов сам он не видел, к тому времени, как Первуша подрос, деда уже стар был. В лес отец ходил, а дед все больше лапти плел, на печи лежал, да внучатам сказки сказывал. Но связки беличьих шкурок дома водились. Выменивал на них отец у заезжих купцов всякие разности: зеркальце в резной оправе для матери, сапожки красные для сына, платки узорчатые дочерям. Иногда детям давали шкурками поиграть. Тогда Первуша брал одну на колени, гладил, и все мечтал, что обернется шкурка снова живой белочкой, заскачет по избе. Чего только Первуша не делал: и орешками шкурку кормить пытался, и живой водой, в требнице

зачерпнутой, брызгал - не оживала белочка. Вырос Первуша, стал как отец - охотником. И хороший из него охотник вышел: ловкий, умелый, бесстрашный. Одно только - белок Первуша стрелять так и не стал. Не перемог детской жалости. Отец его сперва поругивал, сестры - посмеивались, а потом - привыкли как-то все. А и то - добычу носит, а что не белок - так и ладно, дом и без того не бедный.

– Правда на белок не охотишься?
– переспросила Мысь, когда хруст веток немного стих.

– К чему мне белки-то?
– проворчал Первуша, уже устыдившись своей вспыльчивости.
– Деду семью надо было большую подымать. Шутка сказать - двенадцать детей мал-мала меньше. А я покуда холостой, себя да родителей и без белок прокормлю.

Мыська улыбнулась, непонятно чему, головой кивнула.

– Холостой, значит? А что за Леленьку давеча поминал?

– А это, - расплылся в улыбке Первуша, - Мокеева женушка любимая. Мы, собственно, чего тут делаем. Послала она, значит, Мокея за вениками...

Мыська с Первушей уже отсмеялись над историей про веники, когда Мокей вернулся на поляну. Шумно ссыпал у костра вязанку сучьев и плюхнулся на давеча расстеленную и уже запорошенную снегом дерюжку, хмуро уставился в огонь. Стало Первуше жаль друга. Ну, не может Мокей перед девкой петухом не походить, характер такой. Чего уж теперь. Надо бы как-то помириться, не с руки с давнишним приятелем по пустякам ссориться.

– Мокей, а Мокей, - окликнул Первуша, - расскажи-ка лучше Мыське, как мы с тобой...

– Сам рассказывай, - буркнул Мокей.

– Да ладно тебе, я так не сумею, - не отставал Первуша, - расскажи, как мы с тобой нечистого-то малевали...

Мокей неторопливо начал, но постепенно разговорился, забыл про обиду и шпарил без запинки любимую свою байку, щедро приукрашивая старую историю, порой вскакивал, разыгрывая некоторые места в лицах. Мыська хохотала, Первуша улыбался, потрескивали поленья, летели в ночное небо веселые рыжие искорки.

– А вот еще у нас в селе случай был...
– заливался соловьем Мокей, подкрепляясь настойкой.

Первуша слушал вполуха знакомые байки приятеля, поглядывая украдкой на Мыську. А ничего девка, красивая. Глазки карие, русы косы долгие, простенькими темными ленточками перехвачены, на концах кос - кисточки смешные, будто бы даже темнее, чем прочий волос.

"Будто беличьи", - подумал Первуша.

И фигурка у девки ладная, и румянец во всю щеку, не то что у этих, городских. Видал Первуша как-то раз столичных барышень - через их село знатный человек с дочерьми ехал. Обе бледные, аки с того света вернулись. Первуша сперва подумал - болеют чем, бедные. Сказал сестрам, а те - в смех, мол, положено так в городе - родной румянец сперва мукой запорошить, а уж сверху, если хочешь, можно и поддельный нарисовать...

Мыська зевнула, поежилась и плотнее закуталась в полушубок.

А эта не из зазнаек. На голове - платок простой, на ногах - лапоточки, да махонькие какие, будто игрушечные. Вот полушубок знатный - из добротного меху и пошит хорошо.

"А я бы ей и получше справил", - вдруг замечтал Первуша, - "из

лисы. И сапожки бы непременно кожаные, чтобы как у городской. И платок понаряднее, и бусы красные..."

Мыська, словно взгляд на себе почувствовала. Подняла на Первушу глаза, улыбнулась - его сразу в жар и бросило, зароились в голове мысли...

"Куда разбежался", - одернул Первушу гаденький внутренний голосок - "Она, верно, богатого отца дочка. Такой поглядит на тебя, поглядит, да и пошлет...зайцев в дальний лес пересчитывать".

"А и пусть", - заперечил охотник сам себе.
– "Может, отец и богатый, да не больно-то дочку любит, я смотрю. За посох он, значит, дрожит, а как родное детище волкам на съедение послать - так это ничего".

"Может, от нелюбимой жены дочка-то, а нынче - и вовсе при мачехе живет", - пошла вразрез третья мысль, - "вон, и сестры не больно привечают. Стыдоба - вступиться за нее перед отцом не захотели! А я бы ее в обиду не дал".

– Ты зачем на меня так странно глядишь?
– шепнула Мыська Первуше.

– Я так... Я ничего...
– смутился тот.
– Извини, задумался чего-то.

– А-а-а...
– протянула девка, опустила ресницы, то ли насмешку спрятала, то ли застеснялась.

"Ты сперва у нее спроси, нужен ли ты ей, спаситель", - зазудел внутри головы все тот же противный голос - "Или забыл, как с Марьянкой получилось? Тоже спасать полез от ее пьяного братца. И всего-то - пару синяков ему поставил, а Марьянка с тобой потом и здороваться не желала. Верно говорят: свои собаки грызутся - чужая не лезь".

"А и спрошу!", - решил Первуша, - "Спрошу! Вызнаю, где живет, приду под окна, погляжу украдкой. У соседей узнаю, кто, да что, да как. А если ухажера у нее нет - так и..."

"А если есть?", - не унимался голосок.

"А и если есть - пес с ним!", - раздухарился Первуша, - "Сколько ж можно-то? Не хочу ее никому уступать. Сказал моя будет, и шабаш!"

***

– Твои?
– протянул Первуша Мыське рукавицы.

– Ой, нашлись-нашлись!
– запрыгала от радости девка, захлопала в ладоши.

А искать-то особо и не пришлось. Как только рассвело - пошел Первуша на поляну, там рукавички и нашел. Рыжие, с черной вышивкой. На белом, густо истоптанном заячьими следами, снегу видно их было издалека. Такие только ночью кромешной потерять и можно. Девка радостно ощупала пропажу, и всыпала из правой рукавицы пригоршню крупных темно-коричневых ядрышек.

"Откуда взялись", - удивился Первуша, - "я ж их только что в руках держал, пустые были варежки..."

– Держите, - Мыська протянула ладошку Мокею.
– Сие - орех особенный, из дальних стран. Мне его батюшка у знакомого купца заказывает. Вкусно и для здоровья пользительно. Ты, Мокей, настойку свою в следующий год не на крыжовнике, а на этом поставь. Глядишь, с нее голова болеть не будет.

– Спасибо, - глухо отозвался Мокей, бережно, чтоб не бренчали слишком громко, пересыпая ядрышки в карман.

– На здоровье, - откликнулась Мысь.
– И вам спасибо, люди добрые, за хлеб-соль, за разговор, за то, что в беде не бросили. А теперь - до свиданьца. Пора мне.

– Не замерзнешь?
– забеспокоился Первуша.
– Поди, зипун мой возьмешь?

– Нет, тут мне недалеко, так дойду.

"Недалеко, значит, из Зуйков она", - догадался Первуша.
– "Так это хорошо, там скоро вечерка будет, вот и свидимся". И все одно расставаться не хотелось. А Мысь уже платок поправляет, уходить сбирается.