Мускат утешения
Шрифт:
— Сэр, я читаю романы с огромным упорством. На романы — на хорошие романы — я взираю как на очень ценную часть литературы. Они очень точно и детально передают нам знания о сердце и разуме, лучше, чем что–либо еще. В них есть исключительная глубина и широта, и мало ограничений. Если бы я не читал мадам де Лафайет или автора «Клариссы», этого экстраординарного достижения литературы, то был бы гораздо беднее, чем сейчас. Даже секундное размышление добавит в этот список много больше.
Мартин и Полтон сразу же добавили много больше. Полтон, до того бывший слегка застенчивым и нервным, пожал Стивену руку:
— Сэр, я ценю ваше суждение. Но когда вы говорили о «Клариссе», вам на ум не пришло имя Ричардсона?
— Не пришло. Я знаю, что на титульной странице стоит имя Сэмюэла Ричардсона. Но до «Клариссы
Оба слушателя кивнули. Обоим приходилось обитать на Граб–стрит.
— В конце концов, — добавил Мартин, — государственные мужи не сами пишут свои речи.
После довольно мрачной паузы Полтон приказал принести еще чая. Пока они его пили, разговор шел о романе, процессе написания романа, живом, плодотворном, беглом пере и его внезапной необъяснимой стерильности:
— Я был уверен, когда последний раз приехал в Сидней, — поведал Полтон, — что смогу закончить четвертый том, как только вернусь в Вуло–Вуло, поскольку мы с кузеном по очереди надзираем за надзирателем, но проходили недели, а у меня не получалось ни слова, которое я бы не вымарывал следующим утром.
— Как я понимаю, сельская местность не подходит?
— Нет, сэр. Вовсе нет. Но я же начал прекрасную историю, когда был в Лондоне. Там меня отвлекали сотни мелочей и повседневных забот, я едва ли мог распоряжаться двумя часами в день до позднего вечера, когда от меня уже проку нет. Казалось, нигде больше сельские тишина и покой не достигнут таких высот, как в Новом Южном Уэльсе, отдаленном поселении в Новом Южном Уэльсе — без почты, без газет, без нежелательных посетителей.
— С Вуло–Вуло дела обстоят не так?
— Там действительно нет ни писем, ни газет, ни посетителей, но там нет и сельской местности. Ничего, о чем я мечтал, и, что думаю, представляет большинство людей. Никакой пасторали. Представьте поездку из Сиднея по серовато–коричневой равнине: бедная каменистая почва, заросшая грубой травой, густой кустарник, тут и там — навевающие тоску деревья. В жизни не думал, что дерево может быть уродливым, пока не увидел голубой эвкалипт. Другие не лучше: блеклые, кожистые, унылые листья, кора свисает полосами, будто от растительной проказы. Покидаете те поселения, что здесь есть, овечьи тропы, и дорога становится уже. Вы въезжаете в буш — серо–зеленая пыльная растительность, никогда не бывающая свежей и ярко–зеленой, прерываемая дочерна выжженными аборигенами участками. Еще надо отметить, что флора все время одинаковая. Деревья никогда не теряют листвы, но, кажется, и новой не отращивают. Вперед и вперед, мимо нескольких жалких лагун — москиты, там еще хуже. Наконец, вы поднимаетесь по склону сквозь низкие кусты, и перед вами открывается река, иногда — цельный поток, но чаще лужи, разбросанные по равнине. За ней — Вуло–Вуло, ничем не украшенный дом посреди дикой местности. Слева — лагерь для каторжников с домом надсмотрщика позади. Далеко в глубине можно разглядеть дом Уилкинса — единственного соседа в пределах досягаемости. Каторжники действительно расчистили дальний берег под посевы пшеницы, но это даже на поле не похоже — что–то вроде индустриального шрама. В любом случае, оно не сильно влияет на огромный, ровный простор бесцветной, монотонной, нечеловеческой первобытной пустоши перед тобой и по левую руку. У реки есть длинное местное название, я ее зову Стиксом.
— Печальный подход к сельскому уединению, — признал Стивен. — А Стикс навевает удручающие ассоциации.
— Заверяю вас, сэр, ничто не может быть более удручающим, нежели Вуло–Вуло. В Аиде не было треугольника для порки, как на площади Вуло–Вуло и у Уилкинса. Хотя пороть назначенных вам людей нельзя, но и мой кузен,
и Уилкинс — магистраты и могут оказать эту услугу друг другу. В Аиде было хоть какое–то общество, пусть и поблекшее, какое–то общение. В Вуло–Вуло их нет. Надсмотрщик — грубый человек, его интересует, лишь как извлечь прибыль из земли, сколько акров буша нужно расчистить, сколько урожая бриг Стэнли отвезет в Сидней. Он требует, чтобы я не разговаривал с заключенными, если не отдаю им приказы. Хотя чернокожие, которых я иногда встречаю на нашем пляже или в русле, довольно вежливые — один мне подарил кусок охры, и они нередко мажут мне руки и лицо жиром, добываемым из мертвых рыб, который отгоняет москитов — себя они им обмазывают полностью, — наше общение ограничено несколькими дюжинами слов. Так что, как видите, общения у меня нет. Моя сельская жизнь чем–то похожа на одиночное заключение у Бентама. И хотя, несомненно, есть люди, способные довести роман до прекрасного, благозвучного конца и в одиночном заключении, я не из их числа. Хотя небесам известно, как же мне нужен конец.— Вы нарисовали мрачную картину Новой Голландии, сэр. Разве здесь нет компенсации — птиц, зверей и цветов?
— Говорят, что мы живем в чрезвычайно неблагоприятной части страны, сэр. Дичи мало, да и ту потрепали браконьеры из банды беглых каторжников. Они как–то сумели подружиться с аборигенами, живущими к северу от нашего буша. Дичи мало… Мне, правда, рассказывали, что нашу дорогу переходили эму, но я их ни разу не видел. Также, будучи сильно близоруким, не видел я какаду и других попугаев, кроме как в виде смутных пятен. На самом деле, красоты природы меня минуют, а вот ее изъяны — нет. Я слушаю ужасные пронзительные крики птиц и чувствую бесчисленных москитов, отравляющих нашу жизнь особенно сильно после дождей.
— Что касается конца, — поинтересовался Мартин, — разве окончание так важно? Стерн неплохо без него обошелся. Часто неоконченная картина становится интереснее благодаря чистому холсту. Приходит на ум определение Бурвиля: роман — это произведение, в котором жизнь течет в изобилии, бурля без остановки. Можно сказать, что и без окончания, формального окончания. Есть как минимум один квартет у Моцарта, заканчивающийся без малейших церемоний — крайне приятный, когда к этому привыкнешь.
Стивен добавил свое слово:
— Есть еще один француз, чье имя я не могу припомнить, но который выразился еще точнее: «La b^etise consiste `a vouloir conclure» {15} . Традиционное окончание, в котором добродетель вознаграждается, а распущенные нити связываются вместе, обычно — до обидного выхолощенное. Его банальность и лживость распространяются даже на предыдущие части, какими бы превосходными они не были. Многие книги стали бы лучше без последней главы или, по крайней мере, с кратким, хладнокровным, бесстрастным подведением итогов в конце.
15
«Глупость состоит в желании делать выводы» (фр., Г. Флобер). Письмо Л. Буйе 4 сентября 1850 г.
— Вы и вправду так думаете? — спросил Полтон, переводя взгляд с одного собеседника на другого. — Я очень хочу вам поверить, особенно с учетом того, что повествование дошло до точки… Натаниэль, можно тебя попросить его прочитать? Если лучше действительно обойтись без барабанного боя, или если сможешь предложить наметки действительно удачного последнего абзаца, как же я буду счастлив! Я смогу покинуть это жестокое, пустынное, развращенное и развращающее место.
— Я бы с удовольствием почитал, — согласился Мартин. — Мне всегда нравились твои работы.
— Рукопись… ты же знаешь мои ужасные каракули, Натаниэль, ее сейчас переписывает набело правительственный клерк. У коррупции есть свои плюсы, хотя я громогласно выступаю против нее.
— Ему нельзя копировать, получается?
— Разумеется, не до такой степени, как он это делает для меня. Лучшее перо колонии, всегда пишет правительственные документы о пожаловании и аренде. Но пока моя рукопись не завершена, ни один договор не ляжет под печать. В прошлой жизни он был фальшивомонетчиком. Когда трезв, может сделать вам самую убедительную банкноту Банка Англии, насколько можно вообразить, если найдется подходящая бумага.