Мускат утешения
Шрифт:
Она внимательно слушала рассказ Стивена, а потом спросила:
— Они милые?
— Вовсе нет, мэм. У них маленькие глаза, тусклая черная кожа, они худые и неуклюжие. Но, с другой стороны, они выглядят довольно добродушными детьми, привязанными друг к другу и друзьям. Как минимум, они весьма одаренные лингвисты и уже говорят на весьма достойном английском — на одной разновидности с матросами, на другой — с офицерами.
— Вы не думаете забрать их домой?
— Они родились почти на экваторе, и у меня рука не поднимается везти их мимо мыса Горн на столь сырые, холодные и туманные острова как наши. Если бы я им нашел здесь дом, то с радостью оплатил бы их содержание и обеспечил материально.
— Возможно, если бы я их увидела, проще было бы
— Разумеется, мэм, — заверил Стивен, вставая, — и я бесконечно признателен вам за доброту.
Он прошел по лужайке к воротам. Кенгуру неуклюже подошел на четырех ногах, сел, заглянул ему в глаза и жалобно проблеял. Но у Стивена ничего не нашлось, и поскольку кенгуру не дал себя погладить, они расстались. Животное наблюдало за доктором, пока он не дошел до ворот.
Мэтьюрин спросил у неподвижного часового, как пройти к гостинице Райли. Никакого ответа, лишь еще большая закостенелость и напряженный взгляд до тех пор, пока не вышел привратник:
— Если бы он ответил, сэр, если бы он ответил кому–нибудь помимо армейских офицеров, завтра бы у него рубаха была в крови. Так ведь, паря? — Паря прикрыл один глаз, не пошевелив головой, не то что туловищем. Привратник продолжил: — Гостиница Райли, сэр? Прямо по левой стороне, прямо перед первым кирпичным домом.
Стивен вначале поблагодарил его, а потом благословил — указания оказались точными. Хотя дорога оказалась печальной — встретилось много каторжников в грязных тюремных робах. Некоторые смотрели отсутствующим взглядом, другие — злобным, третьи — в глубокой меланхолии. Много было и солдат, тоже в жестокой неволе, но у них хотя бы есть право бить тех, кто оказался еще более несчастным. Луч света пролило приветствие от полковника Макферсона и еще одного офицера из Семьдесят третьего, проходивших мимо, а еще больше — вид Мартина на месте встречи, которое можно было бы принять за притон на перекрестке где–нибудь в Алленском болоте, если бы не отсутствие дождя или грязи и не наличие трех видов диких попугаев на проваленной соломенной крыше. Ручные попугаи сидели в клетках или на подставках внутри. Мартин стоял рядом с траурным какаду, перевязывая укушенный палец носовым платком:
— Вы приобретаете свой опыт ужасной ценой, как я вижу, — заметил Стивен, наблюдая просачивающуюся сквозь ткань кровь.
— Не нужно было так быстро убирать руку. Я погладил бедную птичку.
Бедная птичка провела сухим черным языком по режущей кромке клюва и злобно посмотрела на Мартина, оценивая дистанцию. Еще один выпад ей бы практически удался.
— Пошли? — взглянул на часы Мартин. — Уже почти пора.
— Надо взять что–нибудь ради блага заведения, — заметил Стивен, присев рядом с кучей вещей, предназначенной для заходящих в город моряков: красивые яйца эму в темно–зеленую крапинку, каменные топоры аборигенов, копья у стены и плоский загнутый кусок дерева, похожий на неаккуратный диакритический знак, фута два в ширину.
— Эй, там, — позвал Стивен. — Эй, хозяева. Меня слышно?
Хозяин вышел, вытирая руки о фартук:
— Тут что, не было девушки обслужить вас, джентльмены? — воскликнул он. Когда друзья покачали головами, продолжил: — Наверху со своим солдатом, ставлю тысячу фунтов. Чем я могу услужить вашим высокоблагородиям?
— Что у вас есть, чтобы побольше и попрохладнее? — спросил Стивен.
— Что ж, мистер, вон большая и прохладная река Паррамата в парусиновом ведре на перекладине. А я как раз нацедил галлон собственного виски — напиток тонкий, каких не бывало. В это время дня эти двое, если их смешать как полагается, превратятся в достаточное количество прохладного напитка, который сравнится с лучшим шампанским.
— Тогда будьте так добры и дайте нам пинту одного и четверть пинты второго, — попросил Стивен. — Но прежде чем вы уйдете, пожалуйста, объясните мне, для чего нужно это деревянное приспособление, нечто среднее между скимитаром и серпом.
— Это, сэр, аборигенская… ну, наверное, стоит сказать игрушка.
Они их используют только для развлечения. Берут за один конец и бросают, закрутив будто огненное колесо. Когда она пролетит ярдов пятьдесят, то поднимается, разворачивается и возвращается в руку. Был тут один старый абориген, показывавший фокус за стаканчик рома. Это его и погубило.— Бросаете вдаль, а оно возвращается? — переспросил Мартин, которому нелегко было разобрать резкий мюнстерский акцент.
— Вам в это сложно поверить, сэр, я понимаю. Так оно и есть, если раньше не видели. Но задумайтесь, сэр, мы — антиподы. Вы стоите вверх ногами как муха на потолке, все мы тут вверх ногами стоим, а это много чуднее, чем черные лебеди или палки, которые прилетают обратно в руку.
Выпив виски, они пошли дальше. Мартин заметил:
— Он вполне прав. Во многих отношениях здесь все противоположно нашему миру. Хотелось бы сказать, как Аид и Земля, если бы не этот пронизывающий свет. Вы не находите постоянный звон кандалов, вечное присутствие оборванных, грязных, не знающих радости людей, которых мы должны считать преступниками, наводящим глубокую тоску?
— Нахожу. Если бы не перспектива выбраться в сельскую местность, я бы катался по обширной гавани на моем ялике или оставался бы на борту, классифицируя мои коллекции и внимательно изучая ваши. Но думаю, что еще больше меня печалит рьяная жестокость деспотов.
Они остановились, прежде чем перейти разбитую пыльную дорогу и пропустили две группы кандальных — одну вверх, другую вниз. Пока они стояли, на них налетела пьяная молодая женщина с распущенными волосами и голой грудью. Привлекательная женщина, невзирая на прыщавое лицо. «Они не видят что ли, куда прут, уроды кривоногие? Да чтоб у них все сгнило…», — ругалась она. Каторжники прошли, медики перешли улицу, а вслед им доносились ругательства грубее чем на форкастеле.
Некоторое время они шли молча, пока Мартин не показал: «Вот дом Полтона».
Дверь им открыл и поприветствовал сам Полтон — высокий, костлявый мужчина в маленьких, толстых очках в стальной оправе. Они ему, кажется, не подходили — иногда он смотрел через них, иногда — поверх. Очень часто он снимал очки и вытирал их носовым платком — нервный жест, один из многих. Он вообще оказался нервным человеком, но, как заметил Стивен, благоразумным и дружелюбным.
— Могу предложить вам чая, — спросил он после обычных вступительных слов. — Я обнаружил, что при такой иссушающей пыльной жаре горячий чай помогает лучше всего.
Они благодарно промычали, и женщина в годах принесла поднос.
— Как любезно с вашей стороны прийти, сэр, — поблагодарил Полтон, наливая Стивену чашку, — Мартин рассказал, что вы написали много книг.
— Только о медицине, сэр, и о некоторых аспектах естественной истории.
— Могу ли я спросить, сэр, сочиняете ли вы в море или дожидаетесь тишины и покоя сельского уединения?
— Я немало написал в море, но лишь когда погода приемлемо спокойная, чтобы чернила точно оставались в чернильнице. Обычно дожидаюсь схода на берег для работы над длинной, продуманной статьей или трактатом, тишины и покоя сельского уединения, вашими словами. Но, с другой стороны, не могу сказать, что корабельная суматоха мешает мне читать. Когда в моем фонаре хорошая чистая свеча, а в ушах — шарики из воска, я читаю с великим наслаждением. Уединение каюты, движение моей подвесной койки, отдаленные приказы и ответы, звуки корабля усиливают наслаждение.
— Я пробовал ваши восковые затычки, — заметил Мартин, — но они меня наполняют тревогой. Боюсь, что раздастся крик: «Тонем, тонем! Всё пропало, мы идем ко дну», а я не услышу.
— Ты всегда был полон страхов, Натаниэль, — ответил Полтон, сняв очки и тепло посмотрев на друга близоруким взглядом. — Помню, как я напугал тебя еще в детстве, убедив, что на самом деле я труп, в котором обитает серый волосатый призрак. Но представляю, сэр, — это уже Стивену, — что вы читаете книги о медицине, естественной истории, может всемирной истории. Вы же не читаете романы или пьесы.