Мунсайд
Шрифт:
– Твой отец?
Иногда мне хотелось накрыть этот портрет простыней, притом закрыв глаза. Обычно я пробегала мимо, глядя на старые деревянные половицы и боясь столкнуться взглядом с Винсентом Лавстейном.
– У вас глаза похожи, – задумчиво проговорил Уоррен. – Даже не глаза, а взгляд.
Сумрачный и грозный, мой отец в детстве напоминал мне медведя. Как минимум походкой и какой-то вечно подавленной силой.
Впервые после моего возвращения в Мунсайд я осмелилась посмотреть на отца.
Он стоял вполоборота, а глаза с подозрением смотрели на нас. Чуть сдвинутые лохматые брови, верхняя губа не
И даже когда он пил, прячась в погребах, его лицо выражало озлобленность на весь мир, готовность сразиться с жизнью, бить ее с мальчишеской яростью, но он как будто знал заранее, что никогда не сможет победить. Драка ради драки.
Он пугал меня, потому что я никогда не могла его понять. И стоило ему появиться на горизонте, как Кави хватал меня за плечо и уводил в сторону.
– Мой отец был пожарным, – сказал Уоррен. – Он умер, когда мне было одиннадцать. Не справился с управлением. Каждое воскресенье мы смотрели «Звездный путь». Оливер, отчим, не любит «Звездный путь». Он предпочитает «Сайнфелд».
– Ты скучаешь по нему?
Глупый вопрос. Конечно, он скучает.
– Да… конечно, скучаю. А ты по-своему скучаешь?
– Он не тот человек, по которому можно скучать. Идем.
Уоррен поспешил за мной по веренице темных, без окон, коридоров.
– Знаешь, я боюсь ездить в лифтах, – зачем-то сказала я.
– Правда? – Он усмехнулся. – Оборотней не боишься, а лифты…
– Не люблю замкнутых пространств. Когда папа буянил, мы с Вольфгангом прятались в шкафу или в кладовке. – Никто об этом не знал, только мой брат. Даже Каспий был не в курсе. – Я его не виню! Когда отказываешься от должности, начинаешь сходить с ума. С бабушкой было то же самое. Это плата за свободу. – Я задумчиво цокнула, подводя его к широким дверям библиотеки. – Безумие.
– Ва-а-ау! – протянул Уоррен, увидев четырехметровые стеллажи со старыми книгами и огромную картину Кави с Генри во всю стену. – Да городская библиотека может вам только позавидовать!
– Библиотеку построили чуть ли не первой.
Уоррен сразу кинулся к парадному стеклянному стеллажу под картиной «Заключение», той самой, где было запечатлено заключение договора. Мне всегда нравилась ирония в названии.
На первой полке были выставлены оригинал того самого договора, первое издание «Демонкратии» и перепись населения нечисти за 1609 год. Ее тогда было в разы больше, чем людей.
Следующие две полки – печатное воспоминание о каждом правителе. Дориан Лавстейн оставил после себя поэтический сборник, Авель – «Подлунное евангелие», тот еще бред шизофреника. Квебекка Лавстейн не позаботилась о графоманском наследии, и от нее остался лишь скомканный черновик речи на заседании Комитета, благодаря которой представителем касты мог быть не только мужчина. От бабушки я унаследовала сборник рецептов, от отца – фронтовые письма, сухие и черствые.
Что я могла оставить после себя? Школьные сочинения? Письма к Кави, чересчур страдальческие и интимные? Может, потом распечатают мои СМС и посты в «Фейсбуке»? Что от меня останется? Если вообще что-то останется.
–
Ив, – Уоррен прокашлялся, – как много полукровок в Мунсайде?– По данным Асмодея, всего один. А что?
– Что случилось? – шикнула Хейзер на Каспия, отводя его в сторону. Все стены были обклеены афишами выпускного и фотографиями пропавшей Сары. От этого было немного не по себе. – Каспий! Откуда у тебя это?
Она указала на красную полосу на его лице, от нижнего века до краешка губ, совсем свежую.
– Хиллс вчера завалилась.
– Это она? Чокнутая ведьма!
– Не от нее. – Каспий навалился всем весом на шкафчик, упершись в него затылком. – Надо к Флоре, пройдет. Ничего страшного.
Хейзер только вздернула бровь и повернулась к своей ячейке, подбирая комбинацию.
– Я пойду за личными делами для Ивейн. Ты со мной?
– Сейчас?
Каспий кивнул.
– У нас же алгебра! Контрольная!
Каспий рассмеялся, убрав прядь волос назад.
– Брутто, ты же готовишься к выпускным экзаменам? – подозрительно поинтересовалась Хейзер. – Выбрал колледж?
Каспий снова рассмеялся, только теперь с горечью.
– Не хочешь же ты вечно прожить в этой дыре, – прошептала Хейз, пытаясь поймать его взгляд. – Во-первых, не факт, что Мунсайд вообще выживет, а во-вторых, ты правда хочешь работать в «Гекате», как твоя сестра?
– Хейзер, – он грациозно оттолкнулся от шкафчика, нависнув над ней, – мы с тобой из разных племен.
– Если покинешь город, с тобой ничего такого не произойдет. Я не хочу смотреть, как ты погибаешь здесь. Клетка в «Гекате» – это максимум, что тебе светит с таким отношением к инкубам, как здесь.
– Не волнуйся, Хейз, – он продолжал смотреть куда-то в сторону, – ты этого не увидишь. Будешь занята каким-нибудь скучным колледжем, потом какой-нибудь скучной работой, найдешь себе человечка, родишь таких же скучных дочурку или сынка, а на ночь будешь рассказывать про город Мунсайд и все, что ты нагло бросила.
– Зато это перспективно, – прошипела она.
– И до смерти уныло. Ты могла бы стать мамбо…
– Ты мог бы стать кем угодно, но выбрал это, потому что банально боишься взрослеть…
Еще несколько секунд, и мне бы пришлось их разнимать. Они были настолько увлечены перепалкой, что даже не заметили, как я встала рядом, внимательно слушая каждое слово.
Я откашлялась, и они разошлись, глупо уставившись на меня. Хейзер была испугана, Каспий смотрел на меня отчужденно. В последнее время я не могла его понять, но после сказанного Уорреном картинка немного прояснилась.
– Ив, слушай… – Но Хейзер не знала, что сказать.
Я могла ответить: «Все нормально. Никто не заставляет тебя оставаться здесь». И хоть логически я понимала, что в этом нет никакого преступления, в моем маленьком мирке это было равноценно предательству. Глупо было питать надежды на вечную дружбу, пусть с Хейз мы и сошлись довольно быстро, но никакого стажа «лучших подруг» у нас не было. Я не имела права чего-то требовать от нее, как и права обижаться. Но меня задели ее слова. Я тоже хотела бы легко и непринужденно вырваться отсюда, устраивать попойки в кампусе общежития, ходить на пары и безумные вечеринки. Злилась ли я на нее? Нет, я ей завидовала, и эта зависть перерастала в гнев.