Мост через время
Шрифт:
Заряжание с казенной части – это вопрос конструкторский, непринципиальный. И у Курчевского, мы говорили, уже были опытные образцы таких пушек.
А полностью, абсолютно безопасной опытной техники, тем более военной, вообще не бывает. Рискуют летчики-испытатели, рискуют даже испытатели новых «Жигулей», рискуют и артиллеристы… В 1934 году при испытаниях танкетки с ДРП в стволе пушки взорвался снаряд, погиб инженер Адольф Янович Нейланд, почти оглох сидевший рядом с ним Оскар Фридрихович Каплюр. Портрет Нейланда висел потом в кабинете Курчевского. Но и после этого случая продолжала рисковать Мария Федоровна Курчевская, жена главного конструктора. Она была верной, повседневной помощницей Леонида Васильевича и, наверняка боясь, тем не менее водила на испытательный
Однако какие бы соображения в пользу ДРП сейчас ни приводить, а история подтвердила, что профессор Рамзин был прав, когда говорил о больших трудностях с реализацией идеи таких пушек. Безоткатные орудия получались в то время у Курчевского, а у других конструкторов, уже без него, почему-то не получались. К другим это, видно, непростое умение пришло спустя десятилетия.
Почему без него не получались? Наверное, потому же, почему без Гроховского сникла воздушно-десантная техника. Мы были первыми и по времени, и по совершенству этой техники, и по ее количеству, а когда она понадобилась – ее у нас оказалось мало. «Поэтому в начале войны, – пишет Г. К- Жуков, – задачи авиадесантных войск могли выполнять только старые авиадесантные бригады, объединенные в новые корпуса, а большинство личного состава новых соединений использовались как стрелковые войска».
В том, что динамореактивные пушки получались у Курчевского (включая, заметим, и ручное «безотдачное гладкоствольное ружье» – то, что впоследствии сконструировали немцы: фаустпатрон; схему этого ружья также приводит П.В. Ильинский), несомненна заслуга Тухачевского. Конструктор В.Г. Грабин вспоминает, что в 1933 году Тухачевский собирался будто бы вообще ликвидировать классическую артиллерию, заменить ее динамореактивной. Едва ли так: что-то тут недосказано, от чего-то Грабин явно уводит читателя. Ошибка Тухачевского, если он и вправду такое задумал, слишком элементарна. Досадно, очень досадно, что из-за протестов старых работников артиллерийской промышленности мемуары Грабина долго не публиковались (не считая сокращенного, как раз и вызвавшего протесты журнального варианта в «Октябре» в 1973 году), а теперь уж автора ни о чем не спросишь, без него исправления не внесешь. Нет, не протестовать надо было, не запрещать книгу, а спорить с ней – открыто, печатно, и тогда, возможно, хотя бы отдельные недоумения рассеялись бы.
В.Г. Грабин пишет, что впоследствии ошибка была исправлена, очевидно уже без Тухачевского. «Но, восстановив в законных правах классическую артиллерию, мы, к сожалению, прекратили на некоторое время работу по созданию динамореактивных пушек. В первые годы войны Государственный комитет обороны СССР поручил Центральному артиллерийскому конструкторскому бюро возобновить работу по ДРП. ЦАКБ успешно справилось с этой задачей…»
Вы что-нибудь поняли?
Когда именно «ЦАКБ успешно справилось с этой задачей», поставленной в первые же годы Великой Отечественной войны, если в войне этой динамореактивные орудия с нашей стороны не применялись? Курчевский посмертно реабилитирован в 1956 году – почему же еще через пятнадцать – двадцать лет, вспоминая довоенную динамореактивную артиллерию, работу над которой «мы, к сожалению, прекратили на некоторое время», Грабин забыл сказать, что работа эта была Курчевского, и ничья другая?
Не потому ли, почему и Гроховского кое-кто постарался вновь «забыть»?
По словам К. К. Глухарева, динамореактивные пушки решено было возродить в 1942-1943 годах. Создали комиссию под председательством Ворошилова, разыскали, свезли в Москву уцелевших соратников Курчевского. Но ничего не получилось: ни чертежей не нашли, ни образцов орудий. Все оказалось уничтоженным. (Много лет спустя несколько образцов все же нашли, те, которые сейчас в Ленинграде, в музее артиллерии.) И. Курчевского заменить никто не смог – никакое ЦАКБ… Комиссия регулярно собиралась, пила чай, ела бутерброды, написала доклад, представила его Государственному
комитету обороны. Сталин доклад прочитал, захлопнул, толкнул его по столу к Ворошилову:– Вместе с грязной водой выплеснули и младенца! Глухарев же сказал мне, что есть такой чудной слух,
будто Курчевский дожил до 1943 года. Кто-то будто бы видел его на фронте, в форме полковника, разумеется «в сопровождении», и что он там налаживал «катюши». Константин Константинович сам себе не верил, но, чувствовалось, втайне надеялся: а вдруг! Вдруг – чудо, и кто-то еще о нем слышал?
Все же я спросил об этом Б.С. Стечкина.
– Неужто вы допускаете, что такое могло быть, – удивился старый академик. – О юноша!.. Да если бы Леонид Васильевич дожил до 1943 года, он и потом уцелел бы, так как был до зарезу нужен. Стал бы и генеральным, и все такое прочее… А раз не стал, значит, не дожил. Насколько я понимаю свойства его личности, с ним все решилось быстро. Услышав, в чем его обвиняют, он, вероятнее всего, засадил чернильницей в башку следователю. Ну а что было дальше – говорить нечего…
По-моему, Б.С. Стечкин, тоже хлебнувший тюремной баланды, не предполагал, каким был конец Курчевского, а точно знал.
Что было бы, если бы?..
– Нет, – скажут, – вы уж давайте о том, что было! К фактам ближе, к делу… Не то все эти если бы да кабы далеко заведут, откуда потом не выберешься!
Значит, надо, чтобы не завели. Совсем же не смотреть в эту сторону, совсем не ступать на этот зыбкий путь, согласен, нельзя, потому что в истории, где опыты в чистом виде не повторяются, а учить должны, иначе как с помощью «если бы» не понять, чем приходилось расплачиваться за то, что могло бы быть, но было упущено, погублено.
В Великой Отечественной войне наши воздушно-десантные войска применялись ограниченно – вот какое сейчас найдено обтекаемое слово. Что таким и будет применение – ограниченными- специалистам стало ясно давно, еще накануне неизбежной войны. «Сочетание парашютных десантов, захватывающих аэродромы, с посадочными десантами, использующими их, является страницей, вырванной из книги о Красной Армии, которая первая продемонстрировала эти методы в широких масштабах на маневрах 1935 года», – писал военный обозреватель Г. Российский 19 мая 1940 года в газете «Нью-Йорк тайме».
А если бы страницу не вырвали?
Динамореактивная артиллерия с нашей стороны во время войны совсем не применялась, поскольку работу над ней «мы, к сожалению, прекратили», раскаивается В.Г. Грабин.
А если бы не прекратили?
Или чуть-чуть повернем вопрос: что в свое время помешало В.Г. Грабину и тем, кого он еще подразумевает под «мы», прекратить ту же самую работу – создание боевой ракетной техники, но просто другого конкретного объекта: «катюши»?
Что было бы, если бы и «катюши» у нас не было?
Может быть, в таком повороте вопрос окажется сейчас ближе к фактам, к делу.
И.В. Титов попросил прокатить его по местам их прежней деятельности с Гроховским. Мы побывали возле Управления ВВС при Баранове и Алкснисе, Наркомтяжпрома при Орджоникидзе, в Колобовском, от Колхозной площади проехали по маршруту Гроховского в Осконбюро: через площади Коммуны, Борьбы… На углу Перуновского переулка и Тихвинской я притормозил:
– Знаете, что было в этом доме? Здесь начиналась «катюша».
– Зайдем?
Собственно, в «катюшинской» истории, тоже предостаточно запутанной, это лишь одна из версий, хотя сейчас наиболее признаваемая: что в 1921 году, чуть ли не с ведома В.И. Ленина, на Тихвинской, дом три, обосновалась «Лаборатория для разработки изобретений инженера Тихомирова» – пороховых ракетных снарядов. Трудились в ней двое – сам Николай Иванович Тихомиров и присланный ему в помощь знаток ракетного дела, бывший офицер Владимир Андреевич Артемьев.
То ли из-за секретности, то ли по малости своей и незаметности, но лаборатория их у окрестного населения слыла не лабораторией, а просто починочной мастерской.