Чтение онлайн

— Здесь, на пристани и погрузим ночью, — заверил Ханс ван Асхе. — Горожане по ночам здесь не бывают.

— А чиновники со стражей не могут нагрянуть? — поинтересовался я.

— Вряд ли, но если вдруг прихватят нас, с чиновником я договорюсь, — заверил купец.

В двадцать первом веке с британскими чиновниками было труднее договариваться.

Ханс ван Асхе первым делом посмотрел накладную на сыр.

— У Рольфа Шнайдера брал? — задал он вопрос, хотя по накладной и так понял.

— Да, — подтвердил я и спросил в свою очередь: — Ненадежный человек?

— Наоборот, — ответил Ханс ван Асхе, но каждый круг сыра проверил.

Если не считать несколько помятых, придраться было не к чему. После уплаты пошлины

оказалось, что я заработал тринадцать процентов. Если столько же подниму и на сукне, то удвою капитал за четыре ходки в Сэндвич и обратно, каждая из которых при желании и благоприятной погоде займет не больше недели. Правда, прибыль будет оставаться на одном уровне, и на большое судно мне придется корячиться несколько лет. Пушки могли сократить этот срок до нескольких месяцев. И картины. Купец попросил привезти из Голландии картины с жанровыми сценками, пейзажами. Не важно, кто художник и талантливо или нет.

— Англичане полюбили картины вешать на стены, — сообщил купец и добавил насмешливо: — Грязные пятна закрывают.

Мы обговорили размер и количество полотен и цену, по какой Ханс ван Асхе согласен их покупать. Я не интересовался, почем сейчас в Роттердаме живопись для народа. Есть мысль вложиться в известных в будущем художников, но боюсь, что мои потомки, если такие будут, вряд ли сохранят полотна до двадцатого века, когда за них начнут платить серьезные деньги.

Ночью, во время отлива, я повел иол на выход в море. Трюм был набит штуками сукна, которые я из вредности осматривал с умным видом и такой же дотошностью, что и Ханс ван Асхе сыр, хотя разбираюсь в тряпках слабо. Осадка была небольшая, поэтому посадки на мель не боялся. Да и на иоле сесть я мог только в тех местах, где экипажу не трудно стать на дно рядом с судном, уменьшив его осадку, и столкнуть с мели. Ветер сменился на юго-западный, усилился до пяти баллов и курсом полный бакштаг погнал нас в сторону Роттердама со средней скоростью двенадцать узлов. Утром мы уже были у дельты Рейна и Мааса, у западной оконечности острова Остворн.

В будущем я бывал в Антверпене несколько раз. На подходе к устью Шельды брал голландского лоцмана, морского, а потом, на реке, бельгийского, речного. Вроде бы эти два народа живут рядышком, до конца шестнадцатого века были одним государством, а разница заметна. Первые, как я называю, немецко-ориентированные, работяги. У морскихлоцманов жесткий график, отдыхают мало. Вторые франко-ориентированные. Эти живут и работают в свое удовольствие. Один лоцман мне рассказал, что провел судно в море, теперь доведет мое до мола в гавани-доке — и пять дней будет отдыхать. Я подумал, что он отгулы накопил. Спросил у другого. Тот подтвердил, что они не переутомляются. Стоял не в самом городе, а в искусственных гаванях, которые не шибко работящие бельгийцы умудрились нарыть. Гавани большие, на несколько десятков судов. Глубины восемнадцать метров. Никаких проходных. Заходи-выходи, кто хочет. Правда, ночью по территории порта ездила машина с охраной.

Как-то встали мы к причалу в начале ночи. Я как раз собирался лечь спать, уверенный, что иммиграционные власти прибудут утром. Нет, приехали часа через полтора после швартовки. Парень и девушка. Обоим немного за двадцать. Он сладковато красив, она мужественна и строга. Черные штаны на девушке висели мешком и были порядком потерты. Ремень с кобурой постоянно сползал. Или ей нравилось поправлять кобуру с пистолетом, чтобы казаться еще мужественнее и строже. Видимо, в тот день я излучал сексуальную энергию, потому что глазки мне строили оба представителя иммиграционной службы.

До города было далековато. Нас туда, в клуб моряков, возили на маршрутке за один евро с носа. Остальное доплачивал международный профсоюз моряков. Там были бар, спортзал, бассейн, халявный интернет. Можно было уйти в город и к назначенному времени вернуться. Я съездил

пару раз, прошелся по городу, а потом стал гулять возле гавани. Не люблю суеты, толчею. Рядом с гаванью было село небольшое. Поля не огорожены, но везде таблички, запрещающие прогулки верхом на лошадях. Чистые ухоженные улицы. Маленькие садики возле домов. Два футбольных поля с подогревом, на которых каждый день играли школьники. Несколько маленьких баров. Мэрия, школа, культурный центр с библиотекой. Тихая, размеренная жизнь и улыбчивые лица.

Проходя мимо неогороженного дома на окраине, я увидел, как хозяин — мужчина лет тридцати — несет в хлев перевязанный тючок сена, хотя вокруг хватало зеленой травы. В отрытую дверь хлева был виден круп коровы, такой широкий, что я сперва решил, что их два.

Когда мужчина вышел из хлева, я спросил на английском языке:

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста! — ответил он на французском языке.

Коров в хлеву было всего четыре, но такие здоровые, что занимали место, как восемь в моей деревне. Автодоилки были соединены с компьютером. Если я правильно понял, каждая корова давала в день тридцать пять литров молока.

— За счет них и живешь? — спросил я.

— Нет, еще поле есть, — ответил мужчина.

Что он выращивает на этом поле, я допытываться не стал, потому что фермеру некогда было долго болтать со мной.

В шестнадцатом веке коровы паслись на лугах по обоим берегам реки Шельды. Коровы были мельче, зато их было намного больше. Были и лоцмана, но мне их услуги ни к чему. На иоле я и сам доберусь до Антверпена. Сейчас это самый крупный порт Северной Европы, а может, и всей. Пристани и пакгаузы на обоих берега. Множество судов самых разных типов и размеров. Известная мне классификация судов разбивалась вдребезги. Каких только гибридов я там увидел! Каждый судовладелец кроил на свой лад. Я вспомнил, как работал на судне одного ростовского судовладельца. Оно не имело крыльев мостика. По судовой легенде, судовладелец попросил дочь начертить макет, а она понятия не имела, что нужны крылья, сделала ходовую рубку от борта до борта.

Городские стены еще целы. Со стороны реки были высотой метров шесть, с круглыми десятиметровыми башнями, увенчанными острыми крышами. Трое ворот выходили на берег. Возле них стояли караульные с пиками и гвизармами.

Я ткнулся к концу пирса позади четырехмачтового судна с высокими бортами и сужающейся кверху надстройкой. Две орудийные палубы с портами на шестнадцать орудий на каждой и с каждого борта. Грузоподъемность не меньше тысячи тонн. Это не каракка, не каравелла и не галеон, а что-то предельно индивидуальное, скроенное из трех этих типов. Испанцы, не мудрствуя лукаво, по старинке называют такие суда «нао».

Не успел я выбраться на высокий причал, как ко мне подошел мужчина лет сорока двух в светло-коричневом дублете с гофрированным белым воротником, темно-коричневых штанах-тыквах с вертикальными разрезами, в которые проглядывали прорези желтой подкладки, и оранжевых чулках. На голове черная шляпа с короткими полями, загнутыми вверх, и обрезанным пером павлина. На широкой темно-коричневой кожаной перевязи, украшенной вышивкой золотыми нитками, висела рапира с позолоченной рукояткой. За ним шагали два стражника, похожие обмундированием и оружием на тех, что разгуливают по Роттердаму. И физиономии у них такие же усталые, будто целый день бревна таскали.

— Чего здесь встал? — сразу накинулся на меня чиновник. — Эта пристань не для мелких торговцев! Отправляйся на противоположный берег!

— Даже если я привез груз для герцога Альбы?! — нагло поинтересовался я.

— Какой груз? — сразу присмирев, спросил чиновник.

— Пушки, — ответил я.

— Пушки?! — переспросил он, удивленно глядя на иол.

— Да, — подтвердил я. — Английские чугунные пушки. Две шестифунтовые, две трехфунтовые. Мне сказали, что герцог покупает их у каждого, кто бы ни привез.