Чтение онлайн

Мы прошли мимо рыбака, который выбирал сеть. Лодка плоскодонная, с тупыми, словно обрубленными, носом и кормой одинаковой ширины. Рыбешки в ячейках были мелкие. Скорее всего, это не профессиональный рыбак, а фермер решил разнообразить свой рацион. А может, не только свой. Помню, в юности был я в гостях у родни в деревне. На реке в камышах у них стояли вентеря. Каждое утро нам с троюродным братом, младшим сыном хозяев, моим ровесником, приходилось трусить вентеря. В них попадалось рыбы от половины до двух третей ведра. Съесть столько семья вместе с гостем была не в силах, да и желания не имела, поэтому большая часть улова шла свиньям, курам, уткам, кошке.

Пристань располагалась ниже деревянного

моста на каменных опорах. Со стороны города перед мостом стоял каменный барбакан с двумя башнями. От моста гравиевая дорога вела к каменной надвратной башне с двумя жилыми ярусами выше ворот. Как мне сказали еще в Роттердаме, эти ворота и назывались Рыбачьими. Вал еще остался, но палисада уже не было. Вместо него на валу росли деревья и кусты. На месте рва было углубление, тоже поросшее кустами и молодыми деревцами. Город подобно подошедшей квашне вылез за пределы вала. Большинство домов в пригороде были новые и отличались от старых узкими фасадами и высокими крышами. Наверное, построены беженцами из Нидерландов. У верхнего конца длинной, метров сто, пристани стояло небольшое одномачтовое судно, с которого с помощью береговой грузовой деревянной стрелы выгружали каменный уголь. Я ошвартовал иол у нижнего конца, чтобы не испортить груз угольной пылью. Здесь тоже была грузовая стрела, но для моего груза она не требовалась.

К нам сразу подошел мужчина в высокой черной шляпе с широкими полями и темно-коричневых дублете и штанах, без чулок, в башмаках на толстой пробковой подошве. В левой руке он держал черную трость с покрашенным в желтый цвет набалдашником в виде зверя из семейства кошачьих. Скорее всего, это так любимый английским королевским домом леопард.

— Что привез? — позабыв поздороваться, задал он вопрос на английском языке,

— Сыр из Роттердама, — ответил я, догадавшись, что передо мной таможенный чиновник.

— Пошлина — двадцатая доля от продаж, — проинформировал чиновник.

В Роттердаме брали десятую.

— Хорошо, — сказал я. — Если найду покупателя, заплачу.

— Вон в том пабе, — показал он на каменный двухэтажный дом, над входом в который висел ивовый венок, — собираются купцы, в том числе и ваши.

Наверное, принял меня за голландца. Я не стал его разубеждать. Мальту рыцари-госпитальеры получили от испанцев, которые пока не враги англичанам, но уже и не друзья. Может быть, подданным короля Филиппа Второго здесь надо платить более высокие пошлины или вовсе запрещено торговать.

Улица была не мощеная. Посередине ее прорыта канавка, по которой в реку стекали помои и содержимое ночных горшков. Вонь от канавки, видимо, не смущала жителей улицы. Напротив паба канавка была шире. Как догадываюсь, было это дело рук, точнее, струй, посетителей паба. Несмотря на ранее утро, в зале уже сидело человек двадцать. Они потягивали эль и, разбившись на группы, тихо обговаривали свои дела за пятью дубовыми столами, с каждой стороны которого могло сесть по пять-шесть человек. Одним торцом столы упирались в стену, а другой через проход смотрел на дубовую стойку, уже почти похожую на те, что станут классическими в английских пабах. Пока что две бочки спивом не стояли на полу, а лежали на дальнем конце стойки, немного наклоненные внутрь, и имели медные краны. Из обоих кранов через короткие промежутки времени капал эль с подставленные внизу оловянные кружки емкостью в пинту (немного меньше пол-литра), сужающиеся кверху. Бармен, плечистый и мускулистый, со свернутым носом, больше напоминал вышибалу. На нем поверх несвежей полотняной рубахи был кожаный передник.

Я поздоровался с ним на английском языке, положил на прилавок гроут — серебряную монету в четыре пенса с портретом нынешней королевы на аверсе — и попросил по привычке

из будущего:

— Налей кружку темного.

Моя просьба не удивила. Бармен наполнил оловянную кружку элем из бочки, поставил ее передо мной, после чего дал сдачу три серебряных пенса и монету в три фартинга, равную трем четвертям пенса. По словам голландцев, в Англии эль очень дешев в сравнении с вином. Бочка вина не самого лучшего качества стоит двадцать шиллингов, хорошего — пятьдесят, а слабого эля — четыре шиллинга четыре пенса, крепкого — семь шиллингов. Монетки были очень маленькие, легкие. Говорят, в последние годы в Англии из-за проблем с серебром перестали выпускать серебряные монеты — шиллинги, гроуты, пенсы, — но в ходу были выпущенные предыдущими правителями, хотя среди них было много порченых, с низким содержанием благородного металла.

— Кто из них, — кивнув на посетителей за столами, — голландские купцы? — спросил я.

— Вон те, что за столом у двери, — показал бармен на троих мужчин, молча цедивших эль.

Я сел за их стол, но с другой стороны, чтобы видеть лица, поздоровался на голландском языке. Всем троим было за сорок. Одеты в темное недорогое сукно. Раз уж протестовать, так против излишеств во всем, начиная с ярких цветов ткани. Бороды имели длинные. Наверное, чтобы даже случайно их не приняли за испанцев, которые сейчас полюбили бороды-эспаньолки.

— Откуда приплыл? — спросил сидевший посередине.

— Из Роттердама, — ответил я. — Нет ли среди вас… — перечислил имена. — Письма им привез.

— Я — Ханс ван Асхе, — представился именем из моего перечня сидевший посередине.

— Готовь четыре стювера, — сказал я и спросил: — Не подскажите, кому сыр продать?

— Мне и продашь, — ответил Ханс ван Асхе. — Могу взамен отгрузить необработанное сукно.

У англичан пока плохо получалось доводить шерстяные ткани до высокого качества. Видимо, нынешние беженцы из Нидерландов со временем научат, но пока необработанные ткани отвозили на материк. Так их покупали с удовольствием и своим трудом увеличивали стоимость в разы.

Цедя сладковатый и почти не газированный эль, я рассказал им роттердамские новости. Знал я не много. Сообщил главное — испанцы всё еще лютуют, восстанавливают конституционный порядок, как назвали бы их действия в двадцать первом веке доброжелатели, или производят религиозные чистки, как окрестили бы недоброжелатели. У западноевропейцев стакан всегда наполовину полон, но, в зависимости от политической конъюнктуры, медом или говном.

По пути к пристани, я закинул Хансу ван Асхе:

— С удовольствием бы купил несколько пушек. Нет у тебя случайно?

— Случайно нет, но мог бы найти, если сойдемся в цене, — произнес он.

Как мне рассказали в Роттердаме, железные пушки в Англии продавались на вес. Переведя на привычные для меня меры веса, выходило, что центнер стоил примерно пять флоринов. Шестифунтовая чугунная пушка весила семь-восемь центнеров, трехфунтовая — около пяти. Испанцы платили за первые сто флоринов, за вторые — шестьдесят. Я предложил Хансу ван Асхе шестьдесят и сорок. Готов был брать зараз по четыре шестифунтовых или шесть трехфунтовых. Он поторговался для приличия и согласился.

— Когда ты приплывешь в следующий раз? — спросил купец.

— Дня через четыре или пять, если погода позволит, — ответил я.

— К следующему твоему приходу я все разузнаю, а потом и куплю, сколько и какие скажешь, — пообещал Ханс ван Асхе.

— Для начала возьму пару шестифунтовок и пару трехфунтовок, — сказал я. — Проблема в другом. Где и как грузить их будем?

Вручную, особенно шестифунтовые, не так просто будет засунуть в трюм иола. Потребуется человек десять. Я потому и не заикался о пушках большего калибра.