Модератор реальности
Шрифт:
Ого! Продавец неожиданно отвлекся от своих грустных мыслей. Нечасто приходится видеть офицера КГБ. Нет, их вокруг, может, и пруд пруди. Да только форму они, как правило, на людях не носят, а потому незаметны для обывательского взгляда. А форма красивая. Эти фиолетовые петлицы и околыш фуражки, просветы на погонах да тоненькая полоска во внешнем шве брюк – очень и очень преображают болотно-зеленую повседневную форму. Это вам не краснота пехоты и даже не бирюза авиаторов. Это очень даже серьезно. Красивше и солиднее разве только у моряков.
Майор.
Улыбнулся, доброжелательно так. Стоял он довольно-таки далеко от киоска, и продавец не мог слышать, что он там произнес. Показалось только, по губам, что майор сказал «жарко». И с улыбкой щелкнул пальцами. А еще показалось, что видел он уже этого майора. Вот, совсем недавно, кажется…
Нет, все – пора бросать эту работу. Для здоровья не пользительно. Давеча вон палец порезал и заразу какую-то подхватил. Говорят, на деньгах очень много всякой гадости живет, пореже их в руках держать надо. А сегодня и того пуще – не иначе тепловой удар схватил. Голова гудит, как улей. И кому что продал, что читал, о чем думал – ничего в памяти не осталось. Полдня жизни как корова языком…
На покой пора.
Федоровой сделали укол. Она кричала что-то уже совсем невнятное, смеялась и плакала одновременно. И никак не могла успокоиться. Санитарка-дверь позвала откуда-то подмогу, вдвоем с другой санитаркой они перевернули Федорову на живот, и худенькая медсестра, чуть раздвинув простыни, воткнула пациентке в ягодицу шприц.
Ира, дрожа, наблюдала, как затягиваются пленкой и закрываются глаза сразу же замолчавшей Федоровой.
В наступившей тишине Ирина вдруг представила себя таким же предметом обстановки, как и остальные пациентки. Спеленатой по рукам и ногам, с закрытыми глазами, неподвижной. Мертвой…
Этого ничего нет. Она сидит в Сережкином кресле, на голове у нее шлем, глаза закрыты. Она неподвижна. Мертва…
Ирина отчаянно, до боли в висках, помотала головой.
– Извините…
Санитарка опустила откуда-то появившуюся у нее в руках книгу и настороженно посмотрела на Иру.
– А когда доктор придет?..
Валя пожала плечами:
– Да не беспокойся, придет. Другие дела закончит и обязательно придет. – Она снова уткнулась в книгу.
Ирина чуть покусала губу и решилась на следующий вопрос:
– Извините, а можно я встану? Похожу?
– Да вставай, – буркнула Валя, не отрываясь на этот раз от чтения. – Походи. Только по палате.
Ирина встала на чуть затекшие ноги и нащупала на полу разношенные тапочки. Дождалась, пока прекратится покалывание в икрах, и сделала два маленьких неверных шажка.
– И лучше не буянь. Если хочешь перебраться отсюда в нормальную
палату.– Хорошо. – Ира посмотрела на открытое окно, заделанное снаружи нечастой решеткой.
И пошла к свету.
– Учти, решетка крепкая, – донеслось от дверного проема.
– Учту.
С третьего этажа открывался вид на несколько больничных двориков, засаженных довольно большими деревьями и разделенных между собой высокими стенами. Сразу же за внешней стеной больницы, тоже высокой, в два человеческих роста, медленно, почти незаметно волокла свои воды Пряжка. В пологий травяной откос берега сонно уткнулись несколько пустых лодок и небольших катеров. Справа речка делала небольшой поворот, который в точности повторяла набережная на той стороне.
Ирина, положив ладони на подоконник, тупо рассматривала редкие проезжающие по набережной машины и еще более редких, проходящих в тени деревьев прохожих. Фургон с большими белыми буквами (Ира с трудом сложила буквы в слово «хлеб»). Женщина, медленно толкающая перед собой коляску. Двое мальчишек с удочками, о чем-то спорящих на берегу. Высокий парень в потрепанных джинсах и клетчатой рубашке, медленно вывернувший из переулка на набережную. «Жигули-копейка», обогнавшие белую «Волгу»…
Парень остановился, повернул голову и посмотрел прямо Ирине в глаза.
Ира схватилась обеими руками за решетку.
Валя настороженно подняла голову и захлопнула книжку.
– Мама…
Людмила Петровна ахнула, втащила сына за руку в прихожую, захлопнула дверь и повисла у него на шее.
– Сынок, как же это? Что же это они говорят такое? Сынок…
– Сейчас, мамуль, сейчас. – Дима поцеловал мать в щеку. – Пожевать есть чего-нибудь? Уж больно хочется… Кто говорит?
– Ох, да что же это я?
Людмила Петровна засуетилась и потянула Димку на кухню. Она усадила сына на табуретку, взъерошила ему волосы и кинулась к плите.
– Звонили мне из милиции. – Мама гремела какими-то кастрюлями, доставала посуду и хлопала дверцей старого холодильника. – И отец звонил, к нему в Москве тоже приходили. Ерунду какую-то говорят. Будто ты из армии сбежал. А я им говорю – да быть такого не может. Мой Дима всегда военным хотел стать. И отец, вот, у него полковник. А они говорят, что если появится, мол, чтоб я тут же позвонила. И телефон, вот, оставили.
Людмила Петровна поставила перед Димкой полную тарелку борща.
– Ты поешь, поешь. Голодный, поди? Сейчас пирогов еще состряпаю… Тебе ведь отпуск дали, да?
Базов взял в руки ложку.
– Н-да… Крепко взялись, оказывается…
Дмитрий быстро расправился с борщом и поймал суетящуюся мать за руку:
– Мамуль, не надо ничего больше. Сядь, пожалуйста.
Людмила Петровна настороженно присела на краешек табуретки и сложила ладони на коленях. В глазах читалось тревожное нежелание что-либо слышать.