Мне отмщение
Шрифт:
– А че ты все время роешься?
– Я не роюсь, - дернул плечом самийа.
– Роешься!
– Не роюсь!
– Копаешься!
– Не копаюсь!
Антара остановился.
– Нет, ну а чего ты сидел там?
Рами, явно недоумевая, обернулся туда, куда он показал:
– Там?..
– Тьфу на тебя!
– рассердился Антара.
А может, он и впрямь сумасшедший, кто их разберет, аль-самийа не люди, у них, может, вообще все по-другому.
– Аааа, там, что ли?
– неожиданно просветлел сумеречник.
– Да ничего особенного
И, вдруг нахмурясь, принялся заматывать лицо платком - с отрогов Аджи несло крупным секущим песком. Закашлявшись, Антара последовал его примеру.
Сквозь толстую ткань послышалось глуховатое:
– Как у вас говорят? Думал прямо, оказалось криво?
Антара хмыкнул.
Стрелок хмыкнул в ответ:
– Вот и со мной так: я думал, мне удача выйдет, а вышла только пыль в морду и пустые руки. Горы эти и равнина вокруг - старое, сильное место.
Антара кивнул: еще бы. Святые горы-Близняшки, кто ж про них не знает.
– А мне в руки здешняя сила не идет. Не держится в ладонях. Пусто мне тут.
Почему-то он сразу понял - самийа говорит о своем волшебстве. Рами и впрямь не сумел показать ни одного колдовского фокуса, на которые, говорят, так горазды сумеречники. Ни глаза отвести, ни козу пугнуть, как говорится. Если б не ловкость кошки да странноватая большеглазая морда, Рами казался бы совершенным человеком. Впрочем, может, врут все про сумеречников и их волшебство? Может, они как мы? Вот, люди, с джиннами встречавшиеся, так и говорили: живут, мол, джинны совсем как люди, женятся, детей растят, Всевышнему поклоняются... Может, аль-самийа тоже не слишком с человеком разнятся?
– Ага, - мягко проговорил Рами.
И потянулся к чехлу с луком.
Попытавшись проследить его взгляд, Антара долго щурился. Наконец, среди желто-серых откосов, он приметил рыжеватый промельк. Пятно дернулось. И скакнуло.
– Козел!
– счастливо ахнул он.
– Да-а...
– почти ласково протянул самийа.
Он уже отгибал назад рог лука, накидывая кольцо тетивы на заушину.
Теперь Антара ясно видел: по отвесному гребню мелко прыгал здоровенный тар. Мохнатые ножищи споро копытили осыпающийся камень, козел закидывал назад круглые рога, то и дело мотая горбоносой мордой с приметной коричневой полосой.
– Куст видишь?
– с замиранием сердца прошептал Антара, разгибая свой лук.
– Угу. Лезет прямо к нему.
Снизу куст алоэ казался крохотной травяной лохматкой.
– Ну давай, давай, родной...
– тихо пробормотал бедуин, жадно следя глазами за головокружительным восхождением тара.
Рами фыркнул и поднял лук.
Антара улыбнулся:
– У нас еще говорят: сегодня счастья нет, завтра найдется.
– Ха, - отозвался Рами.
Гулко тренькнула тетива, свистнуло.
...Мараджил улыбнулась почти против воли: оказалось, она следила за движениями самийа, затаив дыхание.
Сбитый в горло тар тяжело, спуская дожди щебенки, падал вниз.
Во рту у него так и торчал лист алоэ.– Это Аджа, о яснейшая...
– мягко пробормотал Фазлуи.
– Что?
– Мараджил вскинулась, отвлекаясь от ветреного склона в зеркале воды.
– Горы-близнецы, Аджа и Сальма. Это в северном Неджде, - покивал старый маг, с удовлетворением разглаживая бородку.
– Угодья племени бану суаль. Не так ли, о мой господин?
Иса ибн Махан задумчиво перебирал колечки поредевшей в последнее время бороды:
– Да. Алоэ, что приносят для курений в праздник Жертвоприношения, - с этого склона, о моя госпожа.
Мараджил с удивлением встрепенулась. Как же, как же, цена за ратль этого алоэ доходила в Нишапуре до тысячи ашрафи. Тягучий коричневый сок запекался небольшими брусками, евнухи резали его острейшим ножом и тщательно счищали липкие остатки в курильницу - каждый кират драгоценного благовония так и звенел уплаченным золотом.
– До его кустов человеку не добраться, - мягко пояснил ибн Махан.
– Поэтому бедуины бьют горных козлов, объедающих растение, и те падают с листьями во рту.
В воде таяли силуэты двух лучников в оборванных балахонах.
– Ну что ж, теперь мы знаем, где искать нерегиля, - усмехнулась Мараджил.
И вздохнула с облегчением.
– Прости дурного раба за совет, госпожа, - покачал большой чалмой ибн Махан.
– Да?
– она подняла бровь.
– Бедуины ценят своих стрелков, как мы это алоэ, - пояснил глава тайной стражи.
– В хадисе сказано, что в день битвы при Ухуде посланник Всевышнего, мир ему, сказал лучникам курайш: "Да будут мои отец и мать жертвой за вас".
– Хм, - недовольно отозвалась Мараджил.
– Не стоит посылать гвардейцев в кочевье, госпожа, - твердо сказал ибн Махан.
– Бедуины спрячут все самое ценное. Сумеречника тоже спрячут. В пустыне это просто: его просто вывезут в дальнее становище, а то и отправят к соседнему племени. Там легко затеряться, моя госпожа, - Тарик уже показал нам, насколько легко...
– Гвардейцы не нашли нерегиля в Нахле, потому что его там уже не было?..
– Именно, о величайшая... Пока наши воины переворачивали там каждый камень, сумеречника увезли на север - и увезли быстро.
– Увезли?.. Он что, вьюк с поклажей? Это нерегиль халифа Аммара, о ибн Махан, его нельзя никуда увезти или вывезти против его воли!
– Зато можно связать долгом благодарности...
– уголки глаз вазира барида пошли сеточкой тонких морщин.
– Хм, - наморщилась Мараджил.
Парсиянка не любила, когда ей напоминали о том, что она и так знала лучше всех. Конечно, ибн Махан прав, как она могла забыть. Волшебное существо расплачивается за свою силу именно этим - ему приходится дорого платить за каждый поданный из милости глоток воды.
– И что же ты предлагаешь делать, о ибн Махан?
Начальник тайной стражи накрутил на палец седое колечко бороды. И тихо ответил:
– В аль-Румахе ближе к осени собирают ярмарку.