Мне отмщение
Шрифт:
Якзан аль-Лауни отрешенно молчал, переводя глаза с одной резной балки на другую.
– Я был лучшего мнения о тебе, о Якзан! Как ты посмел?! Как ты посмел привести его перед мое лицо?! И это после того, что нерегиль вытворил в Медине?!
От крика на лбу аль-Мамуна выступили жилы. Да, крепко ты достал своего господина, Тарик, ох как крепко...
Лаонец поднял и опустил уши. Затем искренне удивился:
– В письме Ибрахима аль-Махди - сплошное вранье.
Буря тут же стихла.
– Что?..
– Вранье, - для верности еще и кивнув, лаонец опять принялся выгуливать взгляд по потолочной резьбе.
– Тарег Полдореа защищал Медину и ее жителей в воротах Куба-альхиба. Почтеннейший Абу аль-Хайр ибн Сакиб сражался с ним плечом к плечу и может подтвердить мои слова. И все его люди - тоже.
К чести аль-Мамуна нужно было сказать, что он овладел собой очень быстро:
– Мне не нужны свидетели для подтверждения твоих слов, о Якзан.
Как обидно-то, сколько народу ехало. Ну-ка встряну:
– Прости меня, о мой халиф, за непрошеный совет. Но тот, кто оболгал Тарика, преследовал свои цели.
– Выходит, все ниточки сходятся к здешнему начальнику барида...
– задумчиво протянул аль-Мамун.
– То-то он так из кожи лез... Но на прием не пришел, все больным сказывался...
И вдруг халиф встрепенулся:
– А ты! Якзан! Почему ты мне не сказал?!
Лаонец вынырнул из собственного личного моря:
– Ты не спрашивал меня о письме принца Ибрахима, господин.
Вот так.
Вот так вот. Ты не спрашивал.
Кто-то говорил, что Якзан аль-Лауни не в себе. Кто-то боялся его так, что не говорил о нем вообще ничего.
"Я последний из клана", тогда, в Ятрибе улыбнулся ему лаонец из-под маски пыли и грязи. "Что-то я замешкался на этом свете", добавил он - с отсутствующим видом существа, перед чьими глазами проходит гораздо больше, чем хочется или нужно видеть ради сохранения рассудка. Вроде как свои - ну да, враждебный клан - так вот, "свои" побоялись его убивать и привезли к бедуинам связанным, с замотанной в мешок головой. Лаонцам тоже не хотелось смотреть в серо-желтые совиные глаза, вечно вперенные в какой-то пейзаж на Той Стороне. Бедуинам было на все плевать. Купцу-работорговцу тоже. Эмир Васита выдержал месяц. Выпоров сумеречника в очередной раз - Иорвет, точнее, уже Якзан, еще и говорил правду, всегда только правду - эмир решил преподнести халифу аль-Амину подарок. А что? Воин-самийа, длинноногая грациозная смерть с совиными пустыми глазами. Очень дорогой товар, не всякий может себе позволить. Вот только товар этот оказался воистину штучным...
Рассказывали, что новый халиф случайно услышал, как один из стражников хурс - а Якзан нес в тот день службу в зале приемов - что-то фыркнул на своем языке. Ну, после доклада очередного сановника. Потом тот же воин, уже в другой день, пробурчал что-то еще. Опять же, по-своему. Тогда аль-Мамун не поленился позвать знатоков лаонского и прозанимался с ними достаточно, чтобы понять бурчание чужеземного гуляма.
В то, что аль-Мамун учил лаонский только для этого, или вообще учил лаонский, Абу аль-Хайр не верил, но так рассказывали. Так или иначе, но эмир верующих понял: сумеречник знает ашшари. Ибо лаонец ворчал на предмет того, что кто-то очень большой враль. И присовокуплял не самые пристойные слова в адрес враля. Потом халиф вызвал сумеречника и хорошенько допросил его. А потом, думал про себя Абу аль-Хайр, эмиру верующих стало настолько страшно, что нужно было либо рубить самийа голову, либо делать его
хранителем ширмы. Так Якзан аль-Лауни получил свою должность.Кстати, о воине. Говорили также, что госпожа Мараджил уже пару раз подсылала к Якзану людей с очень длинными и острыми ножами. Лаонец каждый раз оказывался быстрее. Сахиб ас-ситр листал людей, как книги, - а клинком владел не хуже, чем зеркальным почерком. Кстати, говорили еще, что Якзан аль-Лауни умеет ходить через зеркало. Враки, конечно.
...Халиф, тем временем, поносил лаонца последними словами:
– Как ты мог, Якзан?!.. Ты знал и молчал! Как ты мог выставить меня дураком перед всем светом!..
Откричавшись, аль-Мамун принялся отдуваться и промакивать лоб краем чалмы.
Якзан молчал со своим всегдашним отсутствующим видом - и смотрел в потолок.
Халиф вздохнул и вдруг, ни с того ни с сего, спросил:
– Ну почему, почему Тарик сбежал из Мейнха, а? Почему он все время норовит сбежать от меня?
Абу аль-Хайр почувствовал, как поднимается у него чалма на вставших дыбом волосах. Халиф не ожидал ответа на свои горестные вопросы - он обращал их ночи, лампе, изразцам пола, - словом, жаловался на судьбу.
Ответ, между тем, пришел мгновенно - Якзан аль-Лауни отчеканил:
– Тарег Полдореа полагал, что ты приказал убить своего брата, его жену и его ребенка.
Абу аль-Хайр почувствовал, как бьется где-то под потолком мотылек.
Все так же безмятежно лаонец продолжил:
– Но я сказал ему, что он ошибается, а вся вина за убийства лежит на твоей матери и матери твоего брата.
Мотылек стрекотал крылышками. Время сгустилось, как смола, и застыло.
– Позови нерегиля, раз уж ты его привез, о Абу Хамзан, - кашлянув, приказал аль-Мамун.
Ноги затекли, а жизнь почти иссякла в Абу аль-Хайре, но он нашел в себе силы встать и выйти из приемного зальчика. В соседней комнате горела одинокая лампа у стены. Вон он, этот внутренний дворик.
На циновках из халфы, свернувшись калачиком, бемятежно спала Арва.
Одна.
Нерегиля во дворике не было.
– Что же ты делаешь, сволочь. Что же ты делаешь, аль-Кариа, бедствие из бедствий, пакостное ты подлое чудище!
– ахнул Абу аль-Хайр.
И в отчаянии сел на темные, склизкие от росы ступени.
Когда существо в черной придворной фараджийе, поманив за собой Абу аль-Хайра и Шаадийю, скрылось в ночной, пахнущей алоэ темноте, Арва боязливо выдохнула воздух - а до того, похоже, и не дышала, до того боялась пошевелиться:
– Тьфу ты страсть какая, хуже гулы...
И обернулась к сидевшему рядом юному невольнику:
– А ты, братец, не испугался? А, красавчик?
И, поправляя край платка, поиграла бровью. Абу аль-Хайр, видать, обзавелся гулямчонком - этого юношу Арва еще не видела среди слуг. Явно из кипчаков, безбородый, полногубый, с миндалевидными оленьими глазами - вах, этот отрок чаровал взгляды мужчин и женщин, и всякий мог искать его расположения. Вот почему господин не призывал ее последние два дня - не иначе как уединялся с новым приобретением...
Поганец, тем не менее, даже глазом в ее сторону не повел, словно муха ему прожужжала. Ну, точно любимчик. И какой нравный - всего-то пару раз водил его господин в спальню, а уже нос задрал, фу ты ну ты...