Минучая смерть
Шрифт:
В горле Феди запершило. Он дослушал ротмистра и, наливая голос ленью, тихо спросил:
– А почему же она не сказала, какие я вещи взял у нее?
Ротмистр смазал улыбкой губы и успокаивающе поднял руку:
– О, это пустяки! Мы знаем, какие вещи, они у нас.
Вас должно тревожить то, что вы взяли эти вещи не у Александры Семеновны, а в типографии местного комитета этой самой... ну, партии...
Федя почувствовал, что ротмистр не знает, какие вещи он взял и8 типографии, в чем они были, и решил играть свою роль смелее:
– В какой типографии?
Ротмистр верил в силу своих глаз, уставился ими в глаза Феди и зашептал:
– Я, поверьте, я ничего от вас не хочу. Разве у меня могут быть основания желать вам зла? Вот именно потому, что их нет у меня, я и пришел к вам в такую пору. Вам надо лишь указать, кому вы сдали эти вещи, больше ничего.
"Ага, ты думаешь, я один переносил вещи? Значит, все у тебя враки, и ты ловишь меня", - обрадовался Федя и, округлив глаза, взволнованно проговорил;
– Я в тот вечер ни у кого никаких вещей не брал!
Ротмистр погладил усы и просветлел:
– Знаете, я был уверен в этом. Вопросы я задаю вам пишешь формально, лично я ни на чем не настаиваю, ибо, -ибо...
Он запнулся и, как бы делая над собой усилие, сказал:
– Ибо, между нами, конечно, говоря, я расположен почему-то к вам и верю, что вы обманывать меня не станете. Вам надо только помочь мне распутать это. Ну, укажите, где и с кем вы были тогда с сумерек по момент ареста. Это необходимо для того, чтобы я смог показаниями свидетелей доказать вашу непричастность к этому и освободить вас. Где вы были?
"Эх, и ловок же!" - подумал Федя и, помедлив немного, спросил:
– А если я был у мужней жены?
Ротмистр перекосил губы и приосанился:
– Господин Жаворонков, оставьте шутки. Вас подозревают в тяжелом преступлении, и вы не мешайте мне, пока вас не потребовали в Петербург. Там с вами будут говорить иначе.
Феде было ясно, что ротмистр все обдумали заранее распределил места своим улыбкам, смущениям, испугам. Это занимало его, во ему не хотелось, чтобы ротмистр уловил в его голосе нотки игры, и он обиженно протянул:
– Ну да-а, мне шутить нельзя, а вам можно.
– Помилуйте, разве я шучу? Я среди ночи явился, хотя, кажется, не обязан делать этого...
Федя до боли прижал к колену кулак и глухо забормотал:
– Выходит, мне еще благодарить вас надо. Взяли меня, лишусь я на заводе места. Ну и ладно. По-вашему, значит, я виноват в чем-то. Вот и орудуйте, доказывайте, судите.
А мороки вашей мне не надо. И без нее тошно, надоело...
Федя положил ногу на ногу и отвел в сторону глаза.
– Позвольте, - всполошился ротмистр, - вы что же, отказываетесь разговаривать со мною? Благодарю, благодарю...
Он раскрыл портфель и зашуршал бумагами. Федя представлялся ему уже сбитым с толку, добрым, влюбленным теленком. В то, что у него хватит выдержки на длительное молчание, он не верил и улыбался. Федя морщил лоб и досадовал на себя: "Напрасно я сразу не отказался разговаривать с ними". От сознания, что больше ему не надо вапоминать свои показания, что он не даст ротмистру повода поймать его на противоречиях,
ему было спокойно, даже весело.В руках ротмистра шуршали бумаги, за дверью мерно ходил надзиратель. "А далеко ушел бы, кабы шел", - подумал о нем Федя и принялся считать его шаги. На второй тысяче ротмистр сбил его:
– Ну-с, будем продолжать? Я вас понимаю: иногда необходимо собраться с мыслями, а?
Федя покосился на часы, отметил, что промолчал больше получаса, и перевел взгляд на окна. Фонарь освещал решетку, на ней бисеринками сверкали капли не то дождя не то растаявшего снега. "Скоро зима уже. У отца от сырости мозжит нога, а эти подлецы разворотили печку..."
– Да неужели вы серьезно решили не отвечать мне?
– опять нарушил тишину ротмистр и, подождав немного, поднялся: - Посмотрим, но предупреждаю: я начинаю менять мнение о вас. Уведите!
В камеру Федя шел с усмешкой: "Взял? Погоди, еще возьмешь". От расспросов Казакова он отмахнулся:
– А ничего особенного. Какой-то барин допрашивал.
Теперь долго не придет.
И не пойди ротмистр после допроса к знакомым на ужин, так и случилось бы. За ужином было весело, ротмистр выпил больше, чем надо, за картами почувствовал себя легким, сильным, рассказал о молчании Феди и прищелкнул пальцами:
– Но мы его отучим подражать пломбированным вертопрахам, отучим, у нас для этого есть пикантненькие методы...
С мыслью о Феде,ротмистр ехал домой, с мыслью о нем проснулся, то и дело щелкал пальцами и бормотал; - Посмотрим, посмотрим!
– и раньше обыкновенного поехал в жандармское.
Вахмистр и прыщеватый человек старательно помогали ему готовиться к продолжению допроса. В тюрьму вечером он ехал в волнении, как на охоту. Введенного Федю встретил улыбкой, опять предложил ему папиросу, не замечая его молчания, читал показания старухи Свечиной, ее соседа, видевшего будто бы, как Федя выносил в переулок вещи.
Федя притворялся сонным, откровенно зевал, но слушал жадно, освежался словами ротмистра и сдерживал улыбку: "Лови, лови чижа на молитву!" Его до коликов угнетало то, что он не знает почерка Саши. Позывало взять у ротмистра показания и сказать:
– И зачем вы запутываете меня? Разве Свечина так подписывается?
Отмолчав больше часа, о-н уверился, что жандармы ничего не знают. Ротмистр почувствовал это, выбранил себя за болтливость у знакомых, но не отступил. И на третью, и на четвертую ночь надзиратели расталкивали Федю и, ворча, что им ни днем, ни ночью нет покоя, вели его в контору.
– Ну-с, не устали еще молчать?
– улыбался ротмистр.
– А мне это начинает нравиться...
Слова его тонули в немоте. Он небрежно раскрывал принесенную книгу, глядел в нее и взвинчивал себя: "Заговоришь, оболтус, заговоришь!" Минутами его охватывало бешенство и желание подойти к Феде и ударить его: "Ты заговоришь наконец? Сейчас застрелю!" Ударить еще, еще-в кровь разбить хамское лицо, кровью стереть с него противную улыбку. Ведь причастен он, причастен к этой типографии...