Между нами лёд
Шрифт:
Столовая оказалась светлой, с двумя окнами в сад, длинным полированным столом и буфетом, в стекле которого отражалось серое утро.
Для одного человека на столе накрыли слишком аккуратно: кофе, горячий хлеб, масло, яйца, тонкий нож, белая скатерть без единой лишней складки. Всё это выглядело так, будто дом искренне верил, что правильный фарфор и точное количество серебра способны компенсировать женщине утро, начавшееся в чужой спальне.
Я села.
Бэрроу поставил рядом небольшую подставку с письмами и запиской.
— Господин архимаг сегодня не принимает
Я подняла глаза.
— “Рекомендовано”?
— Да, мисс.
— А если я не хочу отдыхать и осваиваться, а хочу приступить к работе?
Ни один мускул у него не дрогнул.
— В этом случае мне велено передать, что необходимость в срочном вмешательстве отсутствует.
Срочном.
Это слово он выбрал не сам. Слишком точное. Слишком удобное.
Я отломила кусок хлеба и поняла, что есть мне не хочется.
— Значит, пока я могу только завтракать и изображать, что меня не привезли сюда как ещё один предмет интерьера.
— Если пожелаете, я распоряжусь подготовить для вас комнату для записей.
— Записей, которых у меня пока нет.
Вот тут пауза была уже не у меня.
Маленькая. Но достаточная.
— Медицинские бумаги будут вам переданы, — произнёс он.
— Когда?
— Как только это станет возможно.
Я посмотрела на него поверх чашки.
— Вчера вечером мне сказали, что записи доставят в комнату.
— Сожалею, если произошло недоразумение.
Недоразумение.
Чудесное слово. Им можно прикрыть почти любую степень чужой несобранности.
Или чужого нежелания.
Я сделала глоток кофе. Он был хорош — крепкий, горячий, без малейшей горечи. Дом вообще пока всё делал хорошо, кроме одного: не давал мне работать.
— А пока, — сказала я, — Мне предлагают существовать здесь в качестве мебели?
— Мисс Тэа, — ответил он с тем особым спокойствием, которое бывает у людей, давно привыкших не принимать на себя чужое раздражение, — Вам предлагают не торопить первый день больше, чем это необходимо.
Это уже было ближе к правде.
Не “вас не пускают”. Не “ваше присутствие нежелательно”. Не “хозяин дома делает всё, чтобы превратить личного целителя в вежливое недоразумение”. Просто — не торопить.
Я отставила чашку.
— Хорошо. Тогда не будем торопить. Но как только записи появятся, вы принесете их мне сразу.
— Разумеется.
— И ещё, Бэрроу...
Он едва заметно склонил голову.
— Если господин архимаг рассчитывает, что я устану ждать и сама превращусь в формальность, ему придётся придумать что-то получше.
На этот раз пауза длилась на секунду дольше.
— Я передам, если это потребуется, — сказал он.
Я почти улыбнулась.
— Вот и прекрасно.
Когда он вышел, в столовой снова стало тихо.
Я взяла нож, намазала масло на хлеб и вдруг ясно поняла, что Дарен ещё не появился, а мне уже приходится иметь дело с его способом управлять пространством. Не криком. Не приказом. Отсутствием. Тщательно организованным отсутствием, которое должно было напомнить
мне моё место.Неплохой ход.
Почти изящный.
Жаль только, что он всегда злил меня сильнее открытой грубости.
После завтрака я решила заняться тем, что обычно помогает пережить чужое дурное управление, — перевести всё в рабочую логику.
Если тебе не дают человека, возьми его бумаги. Если не дают бумаги — найди тех, кто живёт рядом с его режимом. Если и этого не дают, хотя бы внимательно посмотри на сам порядок. Дом тоже умеет рассказывать о теле, если знать, куда смотреть.
Дом пока говорил только одно: здесь не терпят лишнего.
Тепла — ровно столько, чтобы не мерзнуть. Вещей — ровно столько, чтобы они служили. Ни забытых чашек, ни раскрытых книг, ни мелкого домашнего удобства, которое всегда накапливается там, где живут не по линейке. Даже запахи были вычищены до основы: дерево, вода после дождя и слишком чистый воздух.
Я попросила показать мне комнату, где можно было бы работать, и через десять минут уже сидела за столом в небольшом кабинете с окнами в сад. Стол был хорош. Бумага тоже. Чернила свежие. Перья подточены. Всё, что нужно человеку, чтобы не чувствовать себя бесполезным, — кроме единственного необходимого: сведений о пациенте.
Я перебрала содержимое своей сумки, разложила записи, проверила пустые листы и прождала почти четверть часа, прежде чем окончательно признать очевидное.
Никто ничего мне не нёс.
Я вышла в коридор и поймала молодого лакея, который как раз нёс вазы с утренними цветами — или, скорее, с ветками, потому что цветов в доме было мало. Даже в этом Вампир, видимо, не терпел излишка.
— Простите, — сказала я. — Для меня должны были принести медицинские записи господина архимага.
Лакей мгновенно вытянулся, будто я спросила не о бумагах, а о способе вскрыть сейф.
— Я... не знаю, мисс.
— Кто знает?
Он запнулся на секунду.
— Возможно, Бэрроу, мисс.
Разумеется.
Я уже повернулась, чтобы искать управляющего, когда заметила на лице мальчишки что-то знакомое — не страх даже, а ту вежливую, слишком быстро спрятанную настороженность, с какой люди говорят о вещах, которые не их дело и которыми всё же вынуждены жить.
— Сколько времени здесь служишь? — спросила я.
Он явно не ожидал этого.
— Четвертый год, мисс.
— И давно у господина архимага личный целитель не жил в доме?
Он моргнул.
— Насколько мне известно... никогда, мисс.
Я кивнула.
Это тоже было сведением, и не худшим.
— Благодарю.
Когда он ушёл, я медленно вернулась в кабинет и села за стол.
Значит, так.
Неотданные записи вчера вечером были не забывчивостью. Или не только забывчивостью. Личный целитель — новость не только для меня. Дом не знает, как меня встроить. Люди не знают, сколько мне можно говорить. Бумаги где-то есть, но пока остаются вне доступа. И всё это происходит не в хаосе, а в очень дорогом, очень дисциплинированном порядке, который по какой-то причине даёт сбой именно там, где должен начаться мой труд.