Между нами лёд
Шрифт:
Господин архимаг.
Милорд.
Ваше превосходительство — при официальном присутствии третьих лиц высокого ранга.
Я почти улыбнулась.
Надо же. Даже на бумаге всё было устроено так, чтобы никто случайно не забыл, насколько высоко стоит человек, к которому меня сейчас отправляют. Не просто сильный маг. Не просто государственный инструмент. Фигура, рядом с которой чужая речь обязана надевать перчатки.
Ниже шли более полезные сведения.
Статус — особый.
Режим — закрытый.
Персонал в доме — ограниченный и давно утвержденный.
Медицинские
Решения, затрагивающие распорядок визитов, допуск иных лиц и внешние уведомления, — только по согласованию.
И ещё одна фраза, от которой мне стало холоднее, чем от открытой форточки:
Следует помнить, что в силу положения господина архимага любые ошибки, неловкости и разглашения будут иметь последствия, выходящие за пределы медицинской практики.
Вот это уже было честно.
Не угроза. Напоминание.
Я перечитала строчку ещё раз и аккуратно сложила лист.
Иногда власть ощущается громко — через охрану, гербы, сопровождающих, поклоны, особый звон в голосах. А иногда тихо: как строчка, написанная ровной рукой на плотной бумаге, где тебе просто сообщают, что твоя ошибка не останется твоей личной неудачей.
За спиной открылась дверь.
— Всё ещё здесь? — спросил младший врач из соседнего отделения, заглядывая внутрь. — Я думал, тебя уже увезли.
— Видимо, хотят дать мне время морально подготовиться.
Он хмыкнул и кивнул на лист в моей руке.
— Инструкции?
— Что-то вроде.
Он помедлил, потом, как человек, который заранее знает, что лезет не в своё дело, всё-таки спросил:
— Это правда... к нему?
Я посмотрела на него.
— Если ты хочешь, чтобы я сейчас пересказала тебе что-то, чего сама ещё не знаю, то нет.
— Я не это имел в виду.
— А что?
Он смутился, что уже само по себе было ответом.
Странное дело: стоило назначению стать известным хотя бы на уровне нескольких лиц, как я начала видеть одно и то же выражение. Не любопытство в чистом виде. Не жалость. Что-то среднее между сочувствием и жадностью. Как если бы человек мысленно уже переставлял меня из мира обычных смертных чуть ближе к легенде — и ждал, сгорю я от этого или нет.
— Ничего, — сказал он наконец. — Просто... береги себя.
Это прозвучало так неловко, что я даже не стала язвить.
— Постараюсь.
Когда он ушел, я вновь посмотрела на карточку с формами обращения.
Милорд.
Господин архимаг.
Ваше превосходительство.
Ни одного слова, которое подошло бы живому телу. Только должность, функция, дистанция, высота. Я вдруг вспомнила вечерний шёпот в булочной и свою собственную мысль о том, как быстро город стирает человека под легендой.
Здесь, наверху, стирали иначе.
Чище. Дороже. Бумагой.
Я убрала бумаги в карман и взяла свою сумку.
Если бы не видела этого своими глазами, решила бы, что все вокруг сговорились подсунуть мне не работу, а аккуратно оформленную форму чужой неприкосновенности.
И почему-то именно в этот момент мне
впервые по-настоящему захотелось посмотреть ему в лицо.Не из интереса.
Из упрямства.
***
Собираться оказалось проще, чем я думала, и тяжелее, чем хотелось бы.
Моя квартира была маленькой, тёплой и настолько скромной, что в ней нечему было производить впечатление.
Узкая кровать у стены. Комод с заедающим верхним ящиком. У окна — стол, заваленный записями, флаконами и двумя книгами, которые я обещала себе дочитать уже третий месяц подряд. На подоконнике та самая герань, о которой я зачем-то вспомнила в кабинете главы больницы. В кухонном углу — чайник, баночка с сушеной мятой и чашка с тонкой трещиной у ручки, которую всё никак не получалось выбросить.
Я закрыла за собой дверь и несколько секунд просто стояла посреди комнаты.
Не потому что была особенно сентиментальна. Просто человеку нужно время, чтобы посмотреть на привычные вещи, когда он понимает, что сейчас начнёт складывать их в сумку не для поездки, а для изменения всей жизни.
Дождь всё-таки пошёл.
В стекло мягко стучало, за окном серел чужой кирпич, где-то внизу прокатил экипаж, и этот звук почему-то показался таким домашним, что у меня свело горло.
— Не устраивай сцену, — сказала я себе вслух.
Это помогло ровно настолько, насколько помогают все подобные фразы.
Я открыла шкаф.
Платья. Нижние рубашки. Два тёплых домашних жакета. Тёмное пальто. Пара ночных сорочек. Ничего лишнего, ничего особенно красивого, ничего такого, что могло бы показаться неуместным в чужом доме.
Я складывала вещи аккуратно, почти машинально, и с каждым новым движением ощущение нереальности становилось меньше. Это я умела. Дай телу задачу — и оно рано или поздно вытащит за собой остальное.
На столе лежала расческа, рядом — стопка писем от дальней родственницы, с которой я виделась раз в год и отвечала ей реже, чем следовало бы. Я не взяла ни одного. Только подумала, что теперь у меня появится прекрасное оправдание затянуть с ответом еще на месяц.
Смешно.
Человеку сообщают, что его отправляют жить в дом архимага, а он думает о герани и письмах.
Я сняла с полки маленькую жестяную коробку с булавками и иглами, потом так же машинально взяла флакон с любимым мыльным раствором — не из необходимости, а потому что у каждого человека есть свои дурацкие мелочи, которые принято называть привычкой.
Моя привычка пахла розмарином и чистым бельём.
Когда в дверь постучали, я уже застегивала дорожную сумку.
На пороге стояла соседка снизу, пожилая вдова с лицом, вечно недовольным всем, кроме чужих болезней. Их она, кажется, уважала как род занятий.
— Мне сказали, вы съезжаете? — спросила она без приветствия.
— Временно.
— Надолго?
— Не знаю.
Она оглядела сумку, комнату, меня и, конечно, мгновенно поняла, что спрашивать дальше не стоит. Не из деликатности — просто почувствовала, что ответа не получит.