Метель
Шрифт:
– Никого, – процедил он. – Может, всё же решимся?
Никто не ответил.
Миколай Довконт сидел на корточках, блаженно закрыв глаза и прислонясь спиной к стене – сабля поперёк колен, правая ладонь на эфесе, левая – поверх лезвия, и остывший в тени камень наверняка сейчас приятно холодил потную спину сквозь мокрое горячее сукно мундира.
Станислав Невзорович придирчиво разглядывал лезвие родовой карабелы – нет ли где зазубринки. Хотя обо что ей зубриться-то – об негритянское мачете, что ли? Так им ни разу не
Рядом с ним сидел прямо на мостовой Данила Карбыш и сосредоточенно, едва ли не высунув язык от напряжения, заряжал «эспиньоль» – длинный двуствольный испанский пистолет, зажав его рукоять между колен. В каждый ствол «эспиньоля» надо было впихнуть три заряда, а после ещё аккуратно всыпать порох на полку с подвижной крышкой, которая сама будет подсыпать порох под кремень по мере надобности. Второе такое же чудо инженерной мысли лежало рядом с Данилой прямо на мостовой, дожидаясь своей очереди.
– Подожди, – отозвался, наконец, Станислав, отводя взгляд от сабли. – Сейчас вот Данила оружие дозарядит…
– Дурью, маешься, Станислав, – процедил Довконт, не открывая глаз. – Пороха и так осталось – чуть, а ты ещё с этими испанскими игрушками, которые через раз прямо в руках взрываются. Видал я…
Данила неодобрительно покосился на пана Миколая, но занятия своего не прервал. Подсыпал на полку порох и защёлкнул подвижную полку. Тряхнул роговую пороховницу, украшенную индейской резьбой, одобрительно кивнул, отложил пистолет и взялся за второй.
– Прямо уж через раз, – презрительно дёрнул усом пан Станислав.
– Ну не через раз, – не стал спорить Довконт, по-прежнему не открывая глаз. – Но часто.
– Господь милостив, – отозвался Невзорович, не торопясь убирать саблю, как, впрочем, и любой из троих улан. Да и любой улан их полка или даже полубригады сейчас тоже был бы далёк от спокойствия. Вот только не было больше ни полубригады, ни полка – все остались либо в горах, либо в предместьях Порт-о-Пренса, вырвались только они трое.
Вырвались, чтобы умереть от жары и жажды в этой крысиной норе.
Данила отбросил опустевшую пороховницу и рывком поднялся на ноги, держа в каждой руке по «эспиньолю».
– Всё, сударь, – сказал он едва слышно. – Порох закончился.
Станислав хотел что-то ответить, но не успел – с улицы послышался крики и гам, и все четверо (Данила чуть позади) бросились к углу, пытаясь осторожно из-за него выглянуть.
Посреди улицы двигалась пёстрая толпа – не меньше трёх десятков неряшливо одетых и ярко раскрашенных чернокожих. Вопили, приплясывали, что-то пинали в пыли, перебрасывая друг другу.
– Будто в футбоол играют, – процедил пан Миколай – ему доводилось бывать в Англии и видеть эту игру английских колледжей.
Посреди толпы двигался высокий, густо татуированный негр, полуголый, разукрашенный, словно шлюха. С его широкого кожаного пояса поверх алого грязного платка густо свисали почти до колен полоски ткани и кожи. Вышитая повязка перехватывала на лбу пропитанные известью и грязью свалявшиеся космы.
– Бокор, – сдавленно просипел, прижавшись к стене, Рыгор. Сабля в руке чуть дрогнула, из-под уланки крупными каплями по лбу стекали крупные капли пота, терялись в густых усах и висли на отросшей за неделю боёв щетине. – Ну, всё… отбегались мы, панове.
Довконт хотел возразить, что не стоит образованному шляхтичу верить в байки про могущество негритянского колдовства, но не успел – кто-то в толпе пнул «мяч» сильнее, и тот влетел прямо в переулок, подкатился прямо к ногам улан. Несколько мгновений они остолбенело смотрели на него, чувствуя, как на головах под уланками дыбом становятся волосы.
Голова.
Должно быть, девочка когда-то, когда была ещё живой, была очень красива – можно было различить по остаткам вырванной и накосо отрезанной косы белокурые волосы, голубые глаза потухли и подтекали кровью, прямой тонкий нос был сломан в нескольких местах, порвана кожа. На перерубленной несколькими ударами мачете шее кровь смешалась с пылью и запеклась.
Лет десять было девчонке.
А через миг Станислав Невзорович, с горловым невнятным звуком ринулся к выходу из переулка, держа карабелу чуть наотлёт. Следом за ним, перепрыгнув (аккуратно, чтобы не дай бог не задеть хоть носком сапога) через отрубленную голову, бросился Данила Карбыш, а уже потом, справившись с ужасом и оторопением – Довконт и Негрошо.
Двое негров у самого выхода из переулка (должно быть, за головой бежали, не доиграли ещё) погибли сразу, не успев ничего понять. Кровь ещё свистала из разрубленной груди одного, а голова другого ещё не упала на мостовую, когда Невзорович подался в сторону, пропуская Карбыша – действовали оба не суматошно, а так, словно заранее всё продумали.
Толпа взвыла, заорала, ринулась к ним навстречу, потрясая мачете, саблями и дубинами, а позади пронзительно вопил, приплясывая, косматый размалёванный бокор.
А Данила размеренно шагал навстречу неграм, вытянув обе руки с пистолетами, и они подпрыгивали от отдачи, вспыхивали огни на дулах, выбрасывая облака дыма.
Бах!
Бах! Бах!
Двенадцать выстрелов разом выкосили ближних чернокожих, толпа отхлынула, а потом к ней бросились уланы. Три сабли свистели, выписывая в воздухе сияющие полукружия – если засыпались, если погибать, так хоть побольше этой набрыдзи 14 забрать с собой!
Бокора зарубил Довконт, скосил саблей орущего жреца, так и не успевшего понять, что за ним пришла сама смерть, не помогли ни пляски, ни вопли, ни негритянское колдовство.
И сразу же после этого уцелевшие негры (с десяток всего) с воплями ужаса бросились бежать врассыпную. Прочь от этих белокожих дьяволов, не боящихся, ни огня, ни магии, ни стали, ни смерти самой! Вверх по улице, где уже поднимался вой, слышались выстрелы ружей и мелькали грязные и драные мундиры – бежала навстречу гвардия Дессалина с французским оружием.