Мемуары
Шрифт:
Я не стану описывать другие частности, имевшие место в этот день — их можно найти в газетах и в собрании документов Нарушкевича.
Прежде, чем закончить, однако, эту часть мемуаров, следует рассказать ещё об одном обстоятельстве, мало кому известном, но несомненно достоверном.
За несколько недель до дня, назначенного уже для моего избрания, императрица, боясь, очевидно, как бы избрание это не наделало ей слишком уж больших хлопот и не привело, в частности, к объявлению войны со стороны Турции, написала (вопреки совету Панина, своего первого министра) Кайзерлингу, послу в Польше, что, поскольку она опасается значительных сложностей для своей империи и для себя лично в случае,
Панин, со своей стороны, осмелился написать Кайзерлингу: «Мне известно, что именно императрица вам написала, но после того что мы до сего дня уже проделали, честь нашей государыни и нашей империи слишком несомненно поставлена на карту; отступив, мы наделаем ещё больше бед, так что сделайте всё необходимое, чтобы достойно завершить начатое. Я вам это рекомендую».
У Кайзерлинга хватило отваги не подчиниться своей госпоже, и последовать совету первого министра. От имени императрицы он составил формальную рекомендацию моей персоне, а так как он был болен в те дни, то вместо того, чтобы вручить рекомендацию примасу лично (как это имело место на предыдущих выборах), он передал её через барона Аша, секретаря посольства, и выборы прошли безукоризненно единодушно и на удивление спокойно, а ведь на выборном поле, среди эскадронов дворянства, находилось немало дам... Всё обошлось без малейшего инцидента, если не считать того, что лошадь ударом копыта сломала ногу пану Трояновскому.
Многие дамы присоединяли даже свои голоса к кликам поддержки, испускавшимся последовательно отдельными воеводствами, по мере того, как примас в открытой коляске объезжал всех присутствовавших, чтобы получить из рук маршала конфедерации того или иного воеводства или из рук первых сенаторов — документы голосования, подписанные представителями данного воеводства, находившимися на поле.
Число подписавших, как я отметил это выше, было 5584. Но все, кто пересчитывал собравшихся в тот день на выборном поле, — а пересчитывали многие, — сошлись на том, что общее число присутствовавших составляло приблизительно двадцать пять тысяч человек (разница в подсчётах была незначительной) — и ни один из них не поднял своего голоса против меня.
В доверительном письме мадам Жоффрен, написанном некоторое время спустя, императрица употребила такое выражение: «Ваш сын (императрица имела в виду меня) сделался королём я даже толком не пойму — как».
Как видно, у неё под конец действительно не было полной решимости возвести меня на трон; благопристойность требовала, тем не менее, чтобы я постоянно утверждал, что она использовала все средства для того, чтобы сделать это.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
I
Прежде, чем продолжать эти мемуары, следует, вероятно, предупредить читателя, что ему не придётся более скучать, слушая, как автор всё время говорит о себе в первом лице. В то же время, истина и достоверность того, о чём пойдёт речь, не станут меньше от замены первого лица — третьим.
Начать, я полагаю, следует с того, чтобы обрисовать здесь ситуацию, в какой оказалась Польша после скоропостижной, в сущности, смерти Августа III, имевшей место 5 октября 1763.
За тридцать лет его появления не смог состояться ни один сейм — после сейма 1736 года. Все они были прерваны, так и не породив никакой конституции (так
принято называть в Польше всякий законодательный акт, имеющий силу закона). Было общеизвестно, что двор, весьма мало заинтересованный в успешном завершении работы сеймов, чаще всего сам организовывал их поспешное свёртывание, что освобождало двор от необходимости уделять этим собраниям внимание и ускоряло отъезд в Саксонию короля, чувствовавшего себя дома исключительно в своём курфюршестве.Но и вся нация так отвыкла заниматься политическими проблемами сколько-нибудь всерьёз, что едва ли сохранила память о том, как это делается. Старики потеряли к политике вкус, молодёжь переняла у своих отцов, как единственный политический принцип, лишь афоризмы такого рода:
«Польша держится на беспорядке.
Взаимной ревности её соседей всегда достанет на то, чтобы она чувствовала себя в безопасности, поэтому ей нет необходимости самой содержать сильную армию.
Liberum veto — гарантия прав польского дворянства».
И большинство поляков действительно полагало свою родину счастливой, поскольку она была беззащитна и жила, в сущности, в условиях тотальной анархии.
Некоторые чисто-внешние признаки поддерживали это заблуждение. Со времени забытых уже бедствий, испытанных нацией в междуцарствие, последовавшее за смертью Августа II, страна не пережила значительных притеснений со стороны своих соседей — обоюдные столкновения не оставляли им ни времени, ни сил для того, чтобы в открытую атаковать Польшу.
Три войны короля Пруссии против австрийского дома отвлекали его неуёмное честолюбие в другую сторону. Для этих же войн Польша поставляла ему рекрутов, лошадей, одежду и, главным образом, провиант. Так что его «заботы» о Польше ограничивались тем, чтобы помешать ей самой вооружиться, и он выполнял эту задачу, принимая самое деятельное участие в срыве работы одного сейма за другим.
Мария-Терезия, занятая в течение двадцати трёх лет исключительно защитой самое себя от домов Бурбонов и Бранденбургов, не наносила Польше ущерба, отчасти, из-за остатков уважения к Августу III, приходившемуся ей родственником, но ещё более — чтобы сохранить добрые отношения с Россией, которая с 1717 года присвоила себе право преимущественного и совершенно особого, по сравнению почти со всеми остальными соседями этой страны, влияния на Польшу.
Выступив в качестве посредника между тогдашним польским королём Августом II и нацией, Пётр I сумел добиться в 1717 году сокращения нашей армии до восемнадцати тысяч человек, что, учитывая обширность польской территории, можно считать пустяком. Пётр способствовал в то же время тому, что все главные пороки нашего управления были провозглашены государственными законами и, в этом качестве, лишь продлили слабость нашего государства и отдалили восстановление его могущества.
С той поры Польша, словно огромный передний двор, отделяла Россию от всех к югу расположенных наций, служила России барьером, предохранявшим её от них, и оставлявшим, одновременно России беспрепятственный проход — если у неё возникало желание принять активное участие в европейских распрях.
В 1739 году, во время войны турок против русских, эти последние лишь слегка потревожили южную часть Польши, пересекая её.
В 1748 году на помощь Марии-Терезии двигались тридцать шесть тысяч русских, обильно субсидируемых Англией и предшествуемых английскими комиссарами, оплачивавшими все расходы наличными; русская армия соблюдала дисциплину только что не монастырскую, и этот её поход обогатил Польшу.
Во время семилетней войны русские отряды, державшие себя, правда, не столь дисциплинированно, тратили, тем не менее, в Польше огромные суммы денег...