Мажор. Он меня погубит
Шрифт:
Хотя… Антон правда сильно мне помогает. Спокойно и без раздражения. Так, будто для него это абсолютно естественно.
И я знаю, что это временно, всего три недели, и все вернется на свои места, а может быть, даже заиграет новыми красками.
Я делаю вдох.
— Антон… — начинаю я. — Я знаю, что это ты оплатил операцию.
Он замирает на секунду, потом делает самый невозмутимый вид на свете, переводит взгляд в сторону и начинает разглядывать картины на стене, будто видит их впервые.
— Ха, глупость какая… — отмахивается он небрежно.
—
Я вздыхаю, ведь прекрасно понимаю, о какой сумме идёт речь, и от этого внутри щемит.
Мне безумно приятно, правда, до слёз. Я и так догадывалась, что это была его инициатива. Доктор, конечно, уверенно говорил про «благотворительную акцию», которая «чудом» мне досталась… Но чудеса, как правило, имеют конкретные имена. И моё личное чудо носит имя Анохина Антона.
— И кто же тебе проболтался? — хмыкает он, наконец понимая, что дальше врать бессмысленно.
— Медсестра, — честно отвечаю я.
Он пожимает плечами, будто ничего такого не случилось.
— И что же она сказала?
— Сказала, что мне повезло, — тихо произношу я. — Что у меня замечательный молодой человек, который сделал такое доброе дело…
— Хм, ну спасибо, — бурчит он, будто речь вообще не о нём.
Я сглатываю.
— Антон… зачем ты это сделал? Это же очень дорого. Очень. А что скажут твои родители? Они же наверняка узнают…
Я запинаюсь, мне вдруг становится страшно. А вдруг они подумают, что я — та самая девушка, которая тянет из их сына деньги?
Антон резко становится серьёзным. Поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.
— Думаешь, я бы смог поступить иначе?
Я молчу, потому что ответ очевиден, от этого в груди становится ещё теснее.
— А насчёт родителей не парься, — добавляет он спокойно. — Они в курсе.
— Что? — я чувствую, как мне становится неловко. — Антон, я не хочу, чтобы они думали…
— Они так не думают, — перебивает он. — Вообще ты не должна была об этом узнать, — усмехается. — Потому что я знал: твоя головка начнёт думать о том, о сём, о пятом, о десятом… Знал, что эти глупые ненужные вопросы будут в ней крутиться бесконечно, не давать тебе покоя, мучать…
Он наклоняется и целует меня в макушку.
— Не думай об этом, ладно?
Он вдруг встаёт, смотрит в сторону так, словно наконец нашел то, что так долго искал, подходит к полке и берёт чёрный маркер. Возвращается, садится рядом.
— А если ты правда хочешь знать, почему я так поступил…
И затем начинает писать прямо на гипсе.
Медленно, аккуратно, старательно выводя каждую букву.
«Потому что я тебя люблю.»
И рядом — маленькое, нервное сердечко.
У меня перехватывает дыхание, глаза мгновенно наполняются слезами.
Это слишком… Слишком трогательно, слишком искренне.
Антон закрывает маркер, откладывает его и снова смотрит на меня. Берёт меня за руку.
— Ещё вопросы остались? — тихо спрашивает он. — Разве тот, кто любит, не пойдёт ради любимого человека на
всё? Разве не вытащит из беды? Разве не сделает всё, чтобы он был счастливым?Я качаю головой, ведь он абсолютно прав.
И, не сдерживаясь, поддаюсь вперёд и крепко обхватываю ладонями его лицо.
— Я тоже тебя люблю… — произношу я, едва сдерживая слёзы. — Ты… самый лучший, Антон…
Слова выходят хрипло, срываются, но в них нет ни капли сомнений. Я говорю их не из-за эмоций момента, не потому что он сделал для меня что-то большое и дорогое. Я говорю их потому, что чувствую, глубоко, до дрожи.
Антон замирает, вижу, как он на секунду перестаёт дышать, будто не ожидал услышать это вслух. Его взгляд темнеет, становится каким-то слишком внимательным, чистым и как никогда ясным.
Он аккуратно убирает мои ладони со своего лица и накрывает их своими. Тёплыми, большими, такими надёжными.
— Эй… — тихо шепчет он. — Только не плачь, ладно?
Но, конечно, поздно.
Слёзы всё равно катятся по щекам. Я злюсь на себя за эту слабость, но ничего не могу с этим поделать. Во мне сейчас слишком много всего: благодарности, любви, облегчения, надежды.
Антон наклоняется и осторожно прижимает меня к себе. Очень бережно, словно я хрупкая и могу рассыпаться от одного лишнего движения. Я утыкаюсь лбом ему в грудь и чувствую, как ровно и спокойно бьётся его сердце.
И мне вдруг становится… безопасно.
Так, как не было, наверное, никогда.
— Знаешь, — шепчу я, не поднимая головы, — Я всё ещё не верю, что это происходит со мной. Что я могу… выздороветь. Что перестану хромать.
Он проводит ладонью по моим волосам, медленно, успокаивающе.
— Ты обязательно будешь ходить ровно, — уверенно отвечает он. — И даже если вдруг нет… — он делает паузу, будто подбирая слова. — Это ничего не изменит... Для меня ты всё равно будешь самой красивой, самой любимой и самой сильной из всех, что я встречал.
Я тихо всхлипываю и киваю, потому что сейчас не доверять ему просто невозможно.
Затем отстраняюсь и смотрю на гипс, на чёрные буквы, на это кривое, но от этого не менее милое сердечко.
Теперь это не просто гипс. Это напоминание о том, что рядом со мной человек, который не испугался, не отвернулся, не пожалел денег, времени, сил.
— Обещай мне кое-что, — выдыхаю я, поднимая на него взгляд.
— Что угодно, — без раздумий отвечает мне, продолжая держать мои руки у себя в руках.
— Если я начну злиться, психовать, беситься из-за своей беспомощности… — я криво улыбаюсь. — Ты не будешь считать меня капризной истеричкой.
Антон фыркает.
— Даже если будешь, — усмехается он, а затем принимает серьезный вид. — Всё равно не буду.
Я смеюсь сквозь слёзы. Тоха наклоняется и целует меня нежно, медленно. Так, будто никуда не торопится и знает, что теперь мы никуда не денемся.
И в этот момент я понимаю ещё одну важную вещь: даже если впереди будет сложно, даже если реабилитация окажется долгой и тяжёлой, даже если я снова буду сомневаться и бояться…