Мажор. Он меня погубит
Шрифт:
И когда я услышал о том, что её избил какой-то неизвестный в черном капюшоне, что бил точно в больную ногу и что дело касалось того уебка, который посмел её обидеть, да, того самого, которого отчислили по моей просьбе… Честно, я думал, мне ребра выломает. Едва я представил, что этот урод бил Риту, как ей было страшно и больно, мне самому так хреново стало, что едва удержал себя в руках. Хорошо, что я тогда сидел, иначе точно рухнул на пол.
— Ну давай… ударь меня… Ты же такой крутой, гроза академии… Покажи, на что ты способен…
Вот уёбок.
Стоит,
Хитрый?
Да нихера ты не хитрый. Ты просто жалкий.
Меня аж перекручивает изнутри. Так, что хочется схватить его за башку и вбить лицом в бетон, пока он не перестанет дышать. Руки горят, челюсть сводит. Сердце лупит, как бешеное.
Я делаю шаг вперёд, и он дёргается, съёживается, будто уже получил.
— Не, братан, — толкаю я спокойно, даже слишком. — О такую падаль мне даже руки марать не хочется.
Он моргает, будто не верит. Видно, что ждал другого.
— Ты просто сейчас поедешь в участок, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. — И уже полиция будет решать, что с такой тварью, как ты, делать дальше.
Он начинает дышать чаще, а я даже не повышаю голос. И от этого, кажется, этому уроду становится ещё страшнее.
— Ребята, грузите его.
Команда слетает с языка чётко, без эмоций, как будто я это сто раз уже делал.
Мои парни срабатывают мгновенно. Один выкручивает руку, второй заламывает вторую, третий фиксирует шею. Кучерявый орёт, дёргается, но его быстро гасят. Он уже не герой и даже не провокатор. Просто кусок дерьма, который понял, что доигрался.
Мне противно на него смотреть.
Я слышу, как его тащат, как он матерится, скулит, плачет. Слышал бы кто-нибудь со стороны, точно подумал бы, что это не человек, а побитая псина.
Я стою, сунув руки в карманы, и только сейчас понимаю, насколько я вымотан. Не физически, а морально. Будто из меня всю злость выкачали, оставив пустоту и тяжесть в груди.
Ну вот и всё, Тоха. Ты — молодец.
Ты справился.
Я думал, что после этого станет легче, что я почувствую удовлетворение, триумф, победу.
А нихера.
Есть только тихое, глухое спокойствие. И мысль: «главное, что я не перешёл грань.»
Перед глазами снова всплывает Рита…
Как она натянуто улыбается мне. Как сжимает мою руку и шепчет, что всё будет хорошо. Как старается быть сильной, даже когда ей пиздец как тяжело.
Ради неё я и не сорвался. Ради неё я сейчас не еду закапывать тело, а просто стою и жду, пока мои ребята погрузят этого уёбка в машину и передадут дальше по цепочке: следакам, бумажкам, статьям.
— Всё, — кивает Витёк. — Поехали.
Я киваю в ответ.
Затем сажусь в машину. И только когда двигатель заводится, позволяю себе опереться лбом о руль и выдохнуть.
— Всё будет хорошо, — говорю вслух, хотя адресую это не себе, а Рите.
Уверен, что когда она узнает новости, узнает,
что все её обидчики наказаны, что я ни одного из них и пальцем не тронул (ну почти), она будет очень мной гордиться.Глава 45
Рита
Гипс ощущается тяжёлым и непривычно чужим. Он тянет ногу вниз, будто постоянно напоминает: теперь ты не такая, как раньше. Я осторожно переставляю костыли, стараясь не задеть угол кровати, и в который раз раздражённо выдыхаю.
Чёрт. Бррр… Как же это неудобно.
Каждое движение будто происходит с точным расчётом, а каждый шаг — с паузой. Даже сесть нормально — это целая стратегия. Тело ноет, мышцы устают быстрее обычного, а нога под гипсом периодически зудит так, что хочется выть.
Но, несмотря на всё это… я все равно не унываю. Потому что врачи пообещали хороший прогноз, потому что если кости срастутся правильно, то я перестану хромать. Совсем.
Иногда я ловлю себя на странной мысли: а как это вообще, ходить ровно? Без перекоса, без привычного напряжения, без того, чтобы заранее продумывать каждый шаг…
Мне даже не верится, что это возможно.
Я так привыкла к своему дефекту, что он стал частью меня, моей походки, моей жизни, моей осторожности. А теперь… Теперь есть шанс, что всё будет по-другому.
Меня выписали из больницы. Сказали, что через три недели снимут гипс и будет видно, как всё срослось.
И вот тут начинается самое странное.
Я… живу у Тохи. Да-да, именно живу.
Если честно, я до сих пор не до конца понимаю, как это произошло. Антон просто молча забрал меня из больницы, посадил в машину и заявил, что я еду к нему. Всё, без обсуждений.
Я сопротивлялась, правда.
Говорила про общежитие, про то, что справлюсь, что не хочу быть ему обузой. Но Тоха выдал целый список аргументов, от которых невозможно было отбиться.
Во-первых, у него больше места.
Во-вторых, он всегда рядом и сможет помочь.
В-третьих, в общаге мне будет банально неудобно… лестницы, душ, теснота.
И, в-четвёртых… «мало ли кто снова решит тебя обидеть».
Последний аргумент парень сказал тихо, но так жёстко, что я сразу поняла: спорить с ним бесполезно.
Хотя после всей той шумихи, которая поднялась из-за ситуации с нападением, я почти уверена: теперь вряд ли кто-то осмелится. Слишком громко и показательно всё вышло, об этом случае даже упомянули в местных новостях.
Я безумно благодарна Антону за помощь и горжусь им.
Он выполнил своё обещание, не перешёл грань, не сорвался. Все мои обидчики наказаны в рамках закона. Для меня это было принципиально важно. Если бы Анохин не сдержался, у него могли бы быть проблемы. А я… я бы себе этого не простила.
Но один вопрос всё равно не даёт мне покоя. Я сижу на его кровати, моя загипсованная нога вытянута вперёд, аккуратно уложена на подушку. Я чувствую себя беспомощной, и это жутко бесит, ненавижу быть зависимой.